Максуд Ибрагимбеков. Официальный вебсайт

И НЕ БЫЛО ЛУЧШЕ БРАТА

Окрашенные темной охрой котлы на плоской крыше белого двухэтажного здания бани возвышались над всем этим отдален­ным районом города. Их монотонный рокот днем и ночью разно­сился над окрестными кварталами и был слышен в любом дворе даже тогда, когда налетал норд.

Жители улицы привыкли к шуму котлов и обычно не заме­чали его, баня была построена в середине прошлого века, и уже пятое или шестое поколение района преуспевало, плодилось, разочаровывалось, побеждало или проигрывало в многообразной жизненной борьбе под их шум. Баня здесь была единственной достопримечательностью, и никого не удивляло, что знатоки и любители настоящей бани приезжают сюда из самых дальних районов города.

Единственное неудобство, которое причиняла баня в прежние времена, был дым, четким черным столбом поднимающийся в небо и выстраивающийся затем на эмалевом голубом фоне в беспрерывно меняющиеся изображения фантастических деревь­ев, зверей и птиц. А при ветре коричневая мгла заволакивала улицы и выпадала на листьях деревьев и развешанном во дворах белье жирными, легко размазывающимися хлопьями копоти. Никто не жаловался, дым и копоть люди воспринимали, навер­ное, как неизбежное следствие закона компенсации, по которому человеку за все хорошее приходится в конце концов платить, а любой здравомыслящий человек — в районе же этом жили преи­мущественно люди вышеупомянутого склада ума — понимал, что за старинную баню с двух- и трехкомнатными номерами, сплошь облицованными розовым и нежно-голубым мрамором, с бассей­ном в общем зале и лежанками из мрамора тех же цветов, с высококвалифицированными массажистами и терщиками, а также с чайханой, в которой с раннего утра до поздней ночи подают пре­красный чай с лимоном, — дым и копоть очень небольшая плата. Со временем в кочегарке переделали топку и перешли с мазута на газ. Теперь над трубой медленно переливались густые струи почти прозрачного раскаленного воздуха, в котором в судорожном танце дергались и сгорали бумажные воздушные змеи, направляемые сюда руками и волею инициативных окрестных мальчишек, сразу сумевших оценить и использовать еще одно, и не последнее, побочное благо, выпадающее на долю предприим­чивых людей, живущих в период стремительного технического прогресса.

Двор Джалил муаллима примыкал к зданию бани, к задней глухой его стене. Двор считался одним из самых лучших в око­лотке, стараниями Джалил муаллима он был сплошь озеленен и ухожен, и если бы не знать, что это двор городского дома, можно было бы подумать, что это дачный участок где-нибудь в при­морской части Абшерона, на котором, как водится, произраста­ют и виноград и инжир. А у самых заботливых и понимающих «землевладельцев» — гранаты и черный тут. В очень раннее лет­нее утро Джалил муаллим стоял посреди своего двора и с неудовольствием прислушивался к шуму котлов, который, как ему казалось, сегодня мешает сосредоточиться и вспомнить сон, увиденный минувшей ночью.

Судя по тем туманным обрывкам, которые мелькали в его сознании и никак не соглашались соединиться в целое, сон был тоскливым и неприятным, но вспомнить его все равно хотелось, и Джалил муаллим ничего с этим мучительным желанием поде­лать не мог.

Он прошёлся по двору, рассеянно подвесил виноградную лозу, сорвавшуюся с талвара, недовольно покачал головой, об­наружив, что одна из кистей сильно поклевана птицами, потом подошел к огороду — нескольким грядкам общей площадью пять на четыре метра. Здесь Джалил муаллим в зависимости от вре­мени года выращивал лук, помидоры, щавель, кресс-салат, а также различные цветы.

По его мнению, свежие овощи, сорванные прямо перед едой, особенно полезны для организма, работа в огороде и хождение по земле босиком приносит также большую пользу — через кожу ступней уходит электричество, накопившееся за день в теле че­ловека. Знакомый фельдшер рассказал ему как-то, что в орга­низме человека, живущего в городе, скапливается электричество, которому нет выхода вследствие изолирующего действия асфальта.

На Джалил муаллима рассказ этот произвел большое впе­чатление, он теперь часто очень отчетливо представлял себе, как электричество собирается в тугие тяжелые комки в области сердца и головы и давит на все нервы. Это он ясно ощущал весь день, а по вечерам непременно прогуливался по огороду, глубоко погружая ноги в землю, и каждый раз испытывал облегчение, чувствуя, как уходит в песок тяжелое напряжение. Впрочем, по мнению, никогда благоразумно вслух не высказываемому, жены и дочери, никакой разрядки в организме Джалил муаллима не происходило. А если даже какое-то количество напряжения и уходило незаметно в почву дворового огорода, то все равно в его теле оставалось столько электричества или другой, неизвестной науке формы энергии, что ее с избытком хватило бы для зарядки почвы всех огородов и плантаций в окрестностях Баку.

Осмотр огорода времени не занял, земля была достаточно влажная; как всегда, огород он поливал по вечерам, ближе к ночи. Джалил муаллим прошел к тутовому дереву в глубине двора, под которым стояли два улья — предмет гордости Джа­лил муаллима. Это были единственные ульи в этом районе и, как надеялся Джалил муаллим, во всем городе — до сих пор никто не сообщал ему, что в Баку кто-нибудь еще держит пчел.

Он с удовольствием прислушался к ровному гуду, издаваемо­му обоими ульями: пчелы уже проснулись, но еще не вылетали. Было слишком рано, и пчелы ждали момента, когда короткая предрассветная прохлада с пресной росой на чашечках спящих полураскрытых цветов сменится теплым воздухом, воздухом их мира, воздухом жизни, пахнущим нагретой влажной землей и корой деревьев, медом и цветами, теплым человеческим телом...

К пчелам Джалил муаллим относился с большим уважением. Он каждый раз испытывал чувство тихой радости и умиления, наблюдая за действиями этих трудолюбивых и самоотверженных существ. Когда же ему надо было привести в беседе наглядный пример дружбы и разумного поведения, он непременно упоминал о пчелах. По его глубокому убеждению, люди сильно выиграли бы, если бы переняли у пчел умение отдавать во имя близких все самое ценное, что у них есть. Он рассказывал о них и тогда, когда приводил примеры о взаимном уважении или вреде эгоиз­ма, в этих случаях упоминание о пчелах оказывалось удивительно убедительным и уместным. Труднее было ссылаться на них в беседе о людской неблагодарности, беседе, после которой у Джалил муаллима появлялось чувство удовлетворения от пра­вильности своей жизненной линии, но он надеялся, что со вре­менем найдет, наблюдая за жизнью роя или отдельных пчел, характерные особенности, убедительно подтверждающие отсут­ствие в их рядах существ, страдающих самым страшным поро­ком — неблагодарностью.

Это наблюдение он собирался в будущем использовать для иллюстрации тех самых бесед, к ведению которых Джалил муал­лим чувствовал призвание и готов был начать их при первом же удобном случае.

Собака, черная кавказская овчарка с какой-то посторонней примесью, спала на матрасике у лестницы на веранду. Она откры­ла глаза, когда он встал над нею, без всякого выражения посмо­трела на Джалил муаллима и снова задремала.

Джалил муаллим, тихо ступая, поднялся на веранду, прошел на кухню, достал из холодильника кусок требухи, накрошил ее в миску, добавил хлеба и вернулся во двор. Собака лениво вста­ла, подошла к миске. Джалил муаллиму очень хотелось, чтобы собака помахала хвостом. В конце концов, каждый человек имеет право на то, чтобы его собака махала хвостом, когда ее хозяин дает ей есть. Собака в два приема проглотила содержимое миски и, несколько раз лакнув воды из стоящего здесь же тазика, легла снова. Джалил муаллим пнул ее ногой, отчего собака привычно коротко взвизгнула и попыталась отпрыгнуть, но помешала ве­ревка.

Джалил муаллим привел ее домой еще крошечным щенком, первое время он ее отпаивал молоком, а спустя некоторое время стал регулярно покупать для нее на базаре обрезки мяса и тре­буху. Держал ее в чистоте, превозмогая чувство брезгливости, купал каждую неделю.

Очень серьезно относился к ее воспитанию. Строгость, по его мнению, он применял по необходимости и справедливо. Зря не наказывал, ну а в тех случаях, когда это требовалось, скажем, нагадил щенок там, где не положено, или залаял посреди ночи, тогда бил его Джалил муаллим специально заведенной для этой цели плеткой — так, чтобы позвоночник или какую-нибудь кость не повредить. Когда заслуживал этого пес — обязательно отмечал, гладил, давал конфету.

Вырастил. Редко кто так за собакой ухаживает, и ведь не бог весть какая порода — помесь. И что самое обидное, выросла собака в доме Джалил муаллима, на его корме вымахала чуть ли не с волка ростом, а за хозяина его не признает.

Как почувствует, что он в дом, сразу в кусты или куда по­дальше, смотрит на него, а глаза у нее безрадостные. Никто этого и не замечал. Ни домашние, ни соседи. Кому интересно, на кого как собака дворовая смотрит, службу хорошо несет — и ладно! А Джалил муаллиму обидно: ко всем собака ласкается, хвостом крутит, слюной истекает от радости собачьей и любви, а как его завидит — стоп. На привязь он ее вчера посадил: целый вечер она на другой половине двора провела, хлебом не корми, только отпусти ее на половину брата. Раз пять Джалил муаллим делал вид, что не знает, где пес, и свистел, и «Боздар!» в полный голос кричал — никакого внимания. Пришлось сына послать за ним.

Еще хуже срам, мальчишка его домой тянет, а пес всеми четырьмя лапами упирается, чуть из ошейника не вылез. Как будто не домой ведут, а на живодерню. Дал ему как следует плеткой, чтобы в следующий раз неповадно было, Боздар и ры­чал, и что-то в горле у него яростно клокотало, а укусить не посмел. А Джалил муаллиму хотелось, чтобы укусил его Боздар, забил бы тогда его, может быть, насмерть, по справедли­вости.

Джалил муаллим еще раз пнул его ногой и пошел в дом за вещами — самое уже время было идти в баню. От безмятежного настроения, в котором он пребывал при созерцании ульев, не осталось и следа. «А то, что он на ту половину бегает, — понят­но: нарочно его приманивают, мне назло, все шлюхи этой дела, другую собаку со двора бы палкой прогнала, а эту приманивает, лишь бы мне неприятность сделать». …Он зацепил брюки за гвоздь, непонятно по какой причине высунувшийся из ступени, и с маху разодрал по шву обшлаг. Джалил муаллим почувство­вал, как все его существо охватывает темная бессмысленная зло­ба, непонятно против кого и чего направленная; стиснув зубы, он зашел в дом и, вернувшись с молотком, встал на ступеньку с торчащим гвоздем. Удар молотком прозвучал оглушительно, со­вершенно чуждо и страшно для этой абсолютной тишины ран­него воскресного утра. За первым ударом последовал второй. Наверное, для спящих интервал между ними длился гораздо больше, чем на самом деле. Возможно, кто-нибудь за короткое мгновение после первого удара, показавшееся ему нескончаемым, увидел душный кошмар с землетрясением или атомной войной, также возможно, что второй удар стер в памяти это видение, оставив на его месте рубец, который, прежде чем заживет и исчезнет в будущем, заставит человека не раз вздрогнуть во сне и покроет его кожу липким холодным потом... Джалил муаллим вколачивал гвоздь все глубже и глубже, он бил изо всех сил по шляпке гвоздя, уже еле видной в центре впадинки, которую образовала сплющиваемая молотком древесина. И с каждым уда­ром ему казалось, что, следуя таинственным законам теории знакомого недоучки — фельдшера, злоба медленно отпускает его горло и одеревеневшую левую часть груди и плеча и перемеща­ется по напрягшейся руке-проводнику через онемевшее запястье и горячую ладонь в самый конец головки молотка.

Звуки разносились на многие кварталы вокруг, и от каждого удара поднималось вверх пульсирующее кольцо шума, стреми­тельно расширяющееся по мере взлета, удары учащались, и коль­ца, взлетающие одно за другим, образовали гигантский сачок — в самом низу, в самом центре которого сидел человек, проснув­шийся в это прекрасное тихое утро раньше всех. Он, не обора­чиваясь, слышал и чувствовал, как вскакивают перепуганные люди на половине брата, он знал, что, если обернется, увидит сквозь негустую зелень живой ограды лицо своего брата, смотря­щего на него с изумлением и вопросом.

Он не стал оборачиваться, а поднял глаза на дверь своего дома, встретился со взглядом жены, стоящей в дверях в ночной рубашке, отложил молоток, поздоровался и медленно прошел мимо нее за саквояжем с чистым бельем.

— Я ступеньку прибивал, — вернувшись из комнаты с чемо­даном, сказал Джалил муаллим жене. — Очень это опасно, когда на лестнице нет ступеньки. По-моему, я имею право забить ступеньку собственной лестницы. И самое подходящее время для этого — утро, я не обязан ждать, когда проснутся люди, привыкшие  спать  до полудня.  Может быть,   я  кого-нибудь  побеспокоил этим? — спросил Джалил муаллим.

— Нет-нет, — сказала торопливо жена, — я и так собира­лась встать.

Джалил муаллим спустился по лестнице, повернулся к жене.

— Я приду через два часа, ты, пожалуйста, извини, я совсем забыл, что еще рано, – сказал Джалил муаллим. — А стук, наверно, был в комнате слышен?

— Ничего ни с кем не случится, — сказала жена, — оттого, что ты два раза по гвоздю ударил. В конце концов, один раз в жизни в своем доме ты тоже можешь что-то себе позволить.

Только продолжали еще у него сжиматься холодные пальцы рук и не удавалось никак остановить тик, ритмично сокращаю­щий всю кожу на щеке, под правым глазом.

На улице почти никого не было, в воскресенье даже дворник просыпался позже обычного. Джалил муаллим подумал о том, что как было бы неплохо, если бы всегда, круглый год, в любое время суток, стояла бы вот такая прекрасная утренняя прохладная погода, как сейчас, и чтобы всегда на улицах было малолюд­но, а то ведь ничего хорошего не получается из того, что очень много людей собирается в одном месте. Только беспорядок создается и толкотня, для нервов — трепка.

Он вспомнил, как было прекрасно до войны, когда в Баку жило гораздо меньше народа, чем сейчас, и все были знакомы между собой. Все, встречаясь на улице, непременно здоровались, первыми — младшие. Все друг к другу относились с уважением; случалось, конечно, что кто-то с кем-то поспорит, но редко это случалось. С нынешней улицей ни в какое сравнение не идет.

А вот баня совершенно не изменилась — какой была, такой и осталась, и бассейн посреди зала тот же, только рыбки в нем появились золотые, а может быть, и раньше были, забывать начал?

И картина на стене — задумчивый олень в зимнем лесу над родником в снегу, — выложенная цветным голландским кафе­лем, та же. И пахло здесь точно как раньше – легкий запах плесени мешался с густым ароматом хны.

Кассирша Рахшанда приветливо поздоровалась с Джалил муаллимом и, не спрашивая, протянула ему две скатанные, запечатанные бумажной полоской простыни и кусок зеленого мыла.

— Гусейна я пришлю через полчаса, — сказала Рахшанда, предварительно расспросив его о здоровье жены и сына. Джа­лил муаллим смотрел на лицо Рахшанды, напоминающее отда­ленно своими потерявшими былую форму щеками, тонкими полосками подведенных бровей, расплывшимися линиями под­бородка, поблекшей кожей ту самую красивую женщину, кото­рую он когда-то знал. Он продолжал думать о ней и по дороге в тридцать второй номер…

Как всегда, Рахшанда дала ему самый лучший номер в этой бане.

Она была старше его лет на двенадцать-четырнадцать. А в бане этой она работала вот уже лет сорок. Как пришла пятнадцатилетней девочкой, так и осталась.

Работала вначале под руководством матери, Дильбази ханум, очень опытной терщицы и массажистки, известной среди жен­щин своим умением быстро и без боли вправить любые вывихи, бесследно и навечно удалить волосы с лица или с других мест, где также они женщине ни к чему… Дильбази ханум владела секретом того, чтобы оставалась кожа нежной и блестящей лет на десять, а то и пят­надцать больше положенного ей срока, знала состав, от которо­го волосы на голове становились гуще и приятнее по цвету, знала, как сделать, чтобы пахло тело всю ночь распустившимися розами и чтобы глаза по утрам были ясными и веки не казались припухшими. А уж если кого выдавали замуж, то купала и го­товила невесту в день свадьбы обязательно Дильбази. За не­сколько дней приходили договариваться мать и тетки невесты. Словом, многое знала и умела Дильбази из древнего искусства обольщения и ухода за телом. Многое успела передать дочери, собиралась сделать из нее мастера, подобного себе, да не ус­пела. Умерла Дильбази ханум неожиданно, во время беседы, после того как купание было закончено и две ее приятельницы-клиентки, в последний раз приняв прохладный душ, полулежа  на теплой мраморной плите, рассказывали друг другу о своих делах семейных и несемейных, и вдруг заметили, что Дильбази опустила голову, не то задумалась, не то задремала с улыбкой на лице.

Говорили, что была Дильбази ханум красавицей неописуе­мой и что Рахшанда в нее пошла.

Рахшанда работала терщицей и массажисткой, а к старости повышение получила, стала директором и по совместительству кассиршей. Но для своих постоянных клиенток и их дочерей всегда делала исключение — сама ими занималась, несмотря на директорское звание.

В первый раз Джалил муаллим увидел Рахшанду, когда звался просто Джалилом и было ему неполных четыре года. Мать взяла его тогда с собой в баню. Она поставила его под душ и сказала, чтобы он постоял под теплой струей несколько минут. А потом пришла Рахшанда, Джалил видел из-под душа, как она, заперев за собой дверь, сбросила в первой комнате, предбаннике, халат и голая вошла в комнату. Никогда до этого Джалил не видел голой женщины, если не считать, разумеется, матери. Он смотрел на нее во все глаза, стоя под душем.

— Ой, какой хороший мальчик! — сказала она и потрепала его по мокрой голове.

Потом под душ встала мать. А Рахшанда, сев на край мраморного ложа, раздвинула ноги, поставила его между коленями и, приказав, чтобы он крепко зажмурился, несколько раз на­мылила голову.

Каждый раз, намыливая голову, Рахшанда спрашивала, не очень ли горячая вода, и он каждый раз замирающим голосом отвечал, что нет, и она смывала пену с головы теплой ласковой водой и проводила вслед за водой рукой по лицу и, еще раз об­макнув руку в таз с чистой водой, по глазам.

Было очень приятно стоять между ее ногами и упираться лицом в ее живот под маленькими упругими грудями с розовыми сосками. Когда она сильной рукой натирала ему спи­ну, сладкая истома охватывала его маленькое тело, и он с трудом удерживался от того, чтобы не взять в рот нежный сосок ее груди, скользящий у него то по шее, то по лбу.

А может быть, это желание пришло потом, много лет спустя, но ему казалось все время, что ему этого хотелось тогда. Не­изъяснимое волнение охватывало его каждый раз, когда его ку­пала Рахшанда, и ощущение этого волнения осталось с ним на всю жизнь. И на всю жизнь он запомнил ее совершенное упругое тело с белоснежной тонкой кожей, с сильными бедрами, между которыми он помещался почти целиком. Сохранились в памяти его тела ее округлые колени, на всю жизнь запомнила его кожа, в каких местах касались ее колени Рахшанды.

А потом мать перестала брать его в баню. Купала его дома в ванной.

В баню раз в неделю она уходила без него, с соседкой. Он просил мать, даже плакал несколько раз, но ничего не помогало, мать была непреклонна.

— Ты уже большой мальчик, — сказала мать, — будешь те­перь ходить в баню с отцом.

Став постарше, он несколько раз забирался на крышу бани и не отрываясь смотрел в крохотное открытое окошечко над общим женским отделением.

В теплом белом пару ходили голые женщины, переговарива­лись и смеялись, и все это, сливаясь, доносилось до Джалила каким-то волнующим и странным гулом. Каждый раз ему каза­лось, что он видит среди этих неправдоподобных прекрасных женских фигур Рахшанду, он был уверен, что видит ее, и каждый раз сердце его сжимала сладостная грусть, а ведь с такой высо­ты узнать ее в пару, среди потоков льющейся воды, при неярком свете стосвечовых ламп было невозможно, и он, со временем приглядевшись к какой-нибудь из женщин, чем-то напоминаю­щей ему Рахшанду, не спускал с нее весь вечер глаз, а вообра­жение, которое было у него, очевидно, сильно развитое, позволяло ему вставать между ее коленями и, прижавшись к ее телу, яв­ственно ощущать, как сбегает по коже ласковая вода. И снова необъяснимое чувство восторга и томления охватывало его.

В один из вечеров он сидел на куполе и, прижавшись к окош­ку, из которого поднимался поток влажного тепла, запах духов и хны, запах тела Рахшанды, искал ее глазами, или, точнее, ту, что должна была быть ею в этот вечер.

До блаженного ощущения мнимой реальности оставались мгновения, он заглядывал в баню, перегнувшись через окно всем туловищем. Теперь он уже знал, что он невидим для смотрящих снизу, сладкое томление начало обволакивать его тело, и вдруг он почувствовал, как кто-то резко и жестко схватил его за плечо.

Никогда в жизни не испытал Джалил больше такого страха, от которого онемело и сделалось в нем неподвижным все. Руки оторвали его тело от Рахшанды, развернули спиной к окну. Пе­ред ним стоял банщик Акиф, здоровый парень, славящийся на всю улицу невероятной силой и считающийся непререкаемым авторитетом в разрешении спорных вопросов уличного кодекса чести и этики.

Он был взбешен, его красивое тонкое лицо походило на морду какого-то хищного зверя из породы кошачьих, и Джалил почувствовал первобытный ужас, который, наверное, может ис­пытать беззащитный человек, неожиданно встретившись лицом к лицу с диким зверем.

— Ты представь себе, — Акиф говорил с трудом, — ты толь­ко представь себе, что там, в бане, твоя мать купается, сестра или жена, а какой-то ублюдок-молокосос подглядывает в окно. Никогда еще на этой улице такого не было. Хотя говорить с тобой бесполезно: что такой, как ты, может понять? Слушай, я тебя прошу — уходи, а то мне очень хочется тебе глотку пе­рервать.

Джалил никак не мог потом вспомнить — потерял ли он в этот момент сознание или ему показалось. Он только точно помнил, как Акиф помог ему спуститься с крыши, потом долго сидел с ним на скамеечке перед воротами и говорил с ним доб­рым голосом, обняв за плечи.

Акиф сказал тогда: то, что сделал Джалил, это позор для мужчины, и если об этом узнают, то Джалил навеки лишится доброго имени и каждый на улице будет вправе в будущем за­деть его мать или сестру или спустя много лет жену или дочь, потому что такие позорные поступки никогда не забываются.

Акиф сказал, что он прощает Джалила, потому что Джалил просто не понимал, что он делает, и, как Акиф чувствует, Джа­лил искренне раскаивается.

Акиф обещал никому не рассказывать и сдержал свое слово.

Потом Акиф спросил его о самочувствии и, несмотря на то, что Джалил сказал, что все в порядке — а у Джалила кружи­лась голова, и он с трудом передвигал ноги, — проводил его до самых дверей.

В этот день он в последний раз видел свою Рахшанду.

Через год Акиф женился на Рахшанде, она родила ему троих детей, а потом, когда началась война, Акифа взяли на фронт, и через два месяца Рахшанда получила похоронную. Рахшанда вышла второй раз замуж спустя три года — за кри­вого заведующего керосиновой лавкой. Чем он ее пленил, оста­лось загадкой для всего района, но жили они дружно, и к детям Рахшанды от Акифа он относился как к своим, никакой разницы не делал.

Джалил муаллим женился только после войны, раньше он не мог: погиб отец, и семья осталась у него на руках. Сосватали ему дальнюю родственницу — говорили про нее, что она хозяйст­венная и с образованием, окончила музыкальное училище. Была она довольно-таки миловидна, но чрезмерно худа и роста была одного с Джалил муаллимом, а может быть, даже чуточку выше. До свадьбы они повидались всего два раза. В первую ночь, когда их оставили одних в бывшей спальне родителей, она не проронила ни единого слова, а все время испуганно поглядыва­ла на Джалил муаллима.

Он строгим голосом сказал, чтобы она разделась. Она мотну­ла головой. Тогда Джалил муаллим понял, что это надо сделать ему. С женщиной наедине он оставался впервые и никогда не предполагал, что раздеть ее — такое сложное дело. Она просила испуганным шепотом, со слезами на глазах, чтобы он оставил на ней хотя бы рубашку, но онбыл неумолим. Когда она попыталась укрыться одеялом, он не позволил и этого, теперь она лежала совершенно голая, закрыв лицо руками, и тихо всхлипывала.

Джалил муаллим смотрел на нее при мягком свете ночника и испытывал ощущение, похожее на растерянность и стыд. Он по­тушил ночник и лег рядом с нею, прижался к ней всем телом и, положив левую руку ей под голову, правой стал гладить грудь. Она перестала всхлипывать и затаила дыхание.

Он несколько раз поцеловал ее мягкие покорные губы и снова не испытал при этом ничего даже отдаленно похожего на любовную страсть молодожена. Он почувствовал, коснувшись лицом прохладной наволочки, как горят его щеки, ему было стыдно за свое бессилие, и он подумал, что жена никогда не будет его уважать, а это просто ужасно, ведь всегда очень неприятно, когда тебя кто-то не уважает, ну а уж если единственная жена тебя не уважает, причем совершенно справедливо, за то, что ты не мо­жешь сделать свое мужское дело, то выход один — или застре­литься, или повеситься.

Он в отчаянии закрыл глаза и слегка отодвинулся от нее. Он подумал, что, может быть, он и не так уж виноват, может быть, если бы на месте этой женщины, абсолютно ему ненужной, лежа­ла бы та — Рахшанда, то, возможно, все было бы по-другому. И вдруг нахлынуло. Он это почувствовал сразу, вернулось то состояние, которое много-много лет назад прервал Акиф на крыше бани. Он не мог поверить, он боялся, что все вдруг исчезнет, несколько минут лежал неподвижно, а потом осторожно протянул сразу ставшую горячей руку и дотронулся до Рахшанды — она ле­жала рядом, красивая, изнемогающая от желания. Он дотронулся до ее груди, погладил ложбинку между грудями, почувствовал, как они покорно легли и уместились, каждая по очереди, целиком в его ладони, и он ощутил, как бьется под тонкой кожей ее сердце, провел раскрытой ладонью сверху по горячей гладкой коже живота, погладил кончиками пальцев жесткие завитки в самом его низу, и под его рукой нежно и медленно раскрылись тесно прижатые друг к другу бедра. Он взял в рот розовый сосок ее груди и только теперь, после стольких лет ожидания, познал его вкус.

В эту ночь, свою первую в жизни ночь с женщиной, он брал Рахшанду несколько раз, брал молча, не уставая, ни разу не раскрыв глаз. Брал каждый раз по-другому, то слушая ее шепот, полный нежности и любви, то жадно прислушиваясь к стонам ее, уставшей от его грубых ласк. Потом он открыл глаза и с не­доумением услышал, как жена плачет, умоляет его остановиться, потому что она устала и ей очень больно.

Он не сразу мог понять, чего от него хочет эта незнакомая женщина и что она здесь делает рядом с ним, когда это место принадлежит Рахшанде, и только ей одной!..

И это была последняя ночь с Рахшандой, чуда больше не получалось, он жил с женой нормальной, далеко не страстной супружеской жизнью, но ни разу после той ночи не удавалось ему почувствовать рядом Рахшанду, хотя ни разу он не отка­зался от попытки вернуть чудо, приходя один или два раза в неделю в спальню к жене... А потом, побыв с женой час или пол­тора, уходил спать к себе в комнату. И. никогда больше не по­лучил он подлинного удовлетворения от того, что регулярно происходило у него с женой. Было это жалкой имитацией, каж­дый раз смутно унижающей его, низводившей его до уровня животного в периоды случки, грязной подделкой, по сравнению с тем чудом божественного наслаждения, что испытал и тщетно пытался вернуть или повторить он, согласный заплатить за это самую дорогую цену, какую только может заплатить при жизни человек.

У них родилась дочь, и жена много лет спустя, всмотревшись в лицо дочери, склонившейся над тетрадью, изумленно сказала:

— А ведь и верно похожа! Слушай, Джалил, только ты не думай, что я совсем дура, но дочка наша удивительно на Рахшанду похожа, на директоршу бани. Удивительное сходство. Первая Таира ханум заметила, говорит: дочка твоя на Рахшан­ду похожа, просто копия. Она, оказывается, Рахшанду в молодости хорошо знала. Рахшанда сегодня фотокарточку принесла тех лет — мы все ахнули: моя дочь и только! Рахшанда, так та даже всплакнула. Ну ведь правда, дочка? Как будто ты на фотогра­фии! Бывают же чудеса!

Дочка улыбнулась каким-то своим мыслям, и кивнула го­ловой.

— Не может этого быть, — с удивлением, чувствуя, что сму­щается, и по этой причине раздражаясь, сказал Джалил муаллим. — Кажется вам. — Он вгляделся в лицо дочери и, не обна­ружив в нем ни малейшего сходства с Рахшандой, сказал с уве­ренной улыбкой: ― Показалось вам. От безделья это. И с какой стати наша дочь может быть похожа на Рахшанду?

— А если и похожа, ничего дурного в этом нет, прекрасный человек Рахшанда. Жалко, что ты ее, Джалил, плохо знаешь, душа у нее чудесная, до сих пор красавица, и всю жизнь очень порядочной женщиной была, ни один человек дурного слова о ней не скажет...

…В номере от мраморных стен и лежанок шел пар, видно, мыли их кипятком только что перед самым приходом Джалил муаллима.

Он разделся, аккуратно повесил на вешалку брюки и пиджак из чесучи, потом прошел во вторую комнату и встал под теплый душ. Минут через двадцать пять — тридцать, стуча сандалиями на деревянной подошве, пришел Гусейн. Он разделся в предбан­нике и вошел в номер с тазом, в котором были сложены рукави­ца грубой шерстяной вязки для массажа, мочалка, мыло и флакон с шампунем. Пока Джалил муаллим мок под душем, подготавливая тело к массажу, Гусейн кипятком и мылом еще раз начисто вымыл и протер мраморное ложе в углу комнаты, надул резиновую подушку и положил ее в изголовье.

— Хватит, пожалуй, — сказал Гусейн, внимательно оглядев Джалил муаллима. — Иди ложись, а я, с божьей помощью, при­ступлю.

Джалил муаллим подошел к плите и лег животом на ее гладкую, теплую поверхность. Привычное чувство покоя снизо­шло на него. Не было больше другого такого места — нигде, кроме как в этой бане, не чувствовал он себя так хорошо и спокойно,

Гусейн цепкими, сильными кистями рук прошелся по всем суставам.

— Похудел ты, — вздохнул он. — Нервный ты очень, все от нервов идет.

Гусейн еще раз прошелся по суставам, прошелся медленней, чем в первый раз, подробно ощупывая каждый позвонок; покон­чив с ними, начал выкручивать пальцы, руки, стопы ног, причи­няя им сладостную ноющую боль, выкручивая так, что смачно хрустело в сочлененьях; казалось, что тело разбирают на части, разбирают, и каждую часть окунают в какой-то чудодейственный живительный состав, придающий немедленно бодрость и свежесть. И вот тело собрано снова, и стало оно легче, здоровее и моложе.                        

Гусейн массировал шею, с остервенением хватал за еле за­метные складки на затылке, казалось, что вот-вот отдерет он мышцы от костей, мелкой дробью рассыпался пальцами за уша­ми, влезал пальцами под подбородок, так, что еще секунда, еще миллиметр и оторвет напрочь  челюсть,  потом  длинными тя­гучими пассами прогладил плечи и шею.

Мышцы перекатывались у него под тонкой кожей. Джалил муаллим подумал про себя, что и Гусейн постарел за эти годы, и массаж делает хоть и хорошо, ни с кем в городе сравнить нельзя, но все же не так, как раньше, без прежнего рвения, силы уже не те...

— Я сейчас вспомнил, — со вздохом сказал Гусейн, — как я в былые времена ногами тебя массировал. Помнишь? Теперь, пожалуй, не выдержишь.

Бывало, Гусейн, войдя в раж, посредине массажа вскакивал ему с размаху на спину голыми коленками, вспомнил Джалил муаллим и удивился: «Как это я выдерживал?» Видно, не только Гусейн  стареть начал.

Гусейн принял душ и подступил к Джалил муаллиму с ру­кавицей. Во время массажа с рукавицей Гусейн никогда не раз­говаривал, дело это тонкое, требующее особенного внимания. Только с наиболее уважаемыми клиентами, каким являлся Джа­лил муаллим, позволял себе Гусейн перекинуться двумя-тремя фразами. А настоящую беседу, опять же с наиболее достойными посетителями, вел он во время мыльного мытья. Мог Гусейн поддерживать беседу с любым понимающим человеком, свобод­но говорил на тему поэзии, старинным поклонником и знатоком которой издавна считался, не гнушался бесед и на душеспаси­тельные темы, имел твердое мнение по любому вопросу морали и этики, разбирался во всех тонкостях внутренней и внешней политики, а также был осведомлен и о тайных пружинах, при помощи которых сильные мира сего совершают крупные дела.

Он кончил читать второй бейт и сказал, чтобы Джалил муаллим перевернулся на спину. Голос у него был приятный, читал он стихи нараспев, с выражением и чувством.

— Спасибо, — сказал Джалил муаллим, — спасибо, Гусейн, второй бейт меня расстроил, чуть не заплакал я. Первый бейт тоже прекрасный, но второй бейт — это жемчужина бесценная, это стих, в котором весь мир, как в одном зеркале, отражается. Физули — величайший из поэтов!

— Эх! — сокрушенно сказал Гусейн. — Кого я могу из се­годняшних поэтов с ним рядом поставить?! Никого. Я ничего не говорю, хорошие поэты изредка попадаются — великих нет...

Купанье вступило в завершающую фазу, Гусейн намылил ему голову.

— Слушай, — сказал Гусейн. — Вчера один парень сюда приходил, из Москвы в Баку приехал, за него Джумшуд просил, говорит, друг мой этот москвич, ты сделай ему уважение ради меня, покажи, что такое настоящая бакинская баня. Так вот этот парень рассказывал, что был он недавно в Финляндии и Швеции, говорит: там бани деревянные, с парной. Люди купаются, потом парятся, ну, в общем, как у нас в молоканской бане, только там деревянная, а у нас каменная, а даль­ше совсем по-другому: все выбегают из парной прямо на снег и бросаются в ледяную воду. Слышишь? Парень такой серьез­ный — на вруна не похож. Опять же Джумшуд за него поручил­ся. Говорит, сам купался, сам бросался. Что ты об этом думаешь?

— Что я об этом могу думать? Мало ли сумасшедших на свете? А может, и врет, в конце концов, кто такой Джумшуд, всего десять лет назад приехал в Баку из Асамана, а я еще ни одного асаманца приличного человека не знаю. Так что и друзья у него — представляю какие. …А может, и правда.

— Правда, правда, — сказал Гусейн, — я всегда чувствую, правду человек говорит или нет. А еще такое этот парень рас­сказал! — Гусейн тихо хихикнул. — Я со вчерашнего дня нико­му это пересказать не могу. Стыдно. Я этому парню говорю: скажи честно — пошутил? Несколько раз я у него спросил, последний раз, когда он уже совсем оделся, уходил. А он мне все время отвечал «честное слово», «правда» и еще клялся. Так и ушел. Удивительное дело.

— Что же он тебе рассказал?

— Не проси, Джалил, не скажу. Ты же знаешь, я в бога верю.

— Мне-то ты сказать можешь, ты же знаешь, дальше меня это никуда не пойдет.

Гусейн в молчании намылил в третий раз голову Джалил муаллиму.

— Ну, — сказал Джалил муаллим.

— Знаешь, что он сказал? — наконец решившись, выпалил Гусейн. — Говорит, что там мужчины и женщины купаются все вместе! В одной бане, в одной комнате, все голые, все друг другу спину трут. Все!

Джалил муаллим чуть не захлебнулся, когда Гусейн водой из кувшина стал смывать с его головы пену.

— Бессовестные, — отдышавшись, сказал Джалил муаллим. Он был искренне возмущен. — До чего бесстыдство у людей до­ходит. Таких убивать надо, чтобы другие, помоложе, примера с них не брали. — Заговорив о бесстыдстве, Джалил муаллим вспомнил о брате и расстроился окончательно. — Тьфу! Нет предела бесстыдству людей!

— Я о другом думаю, — сурово сказал Гусейн, — я думаю, куда их правительство смотрит. Что из их детей получится? Их же всех в тюрьму посадить надо. Только проследить, чтобы мужчин отдельно посадили, женщин отдельно. Ты как думаешь, Джалил?

— Горбатого могила исправит. Ты думаешь, им тюрьма по­может? Я точно знаю, таким ничего не поможет. Если у челове­ка совести нет, ему никто и ничего в жизни не поможет. Ты мне поверь! — Он уже и не рад был, что вспомнил о брате, все удовольствие от бани пропало, и даже в висках застучало. И сказать никому нельзя ничего, не станешь ведь о родном брате посторонним людям рассказывать. Позор! А не расскажешь, сердце однажды не выдержит, разорвется на мелкие кусочки. Черная кровь изо рта хлынет, если все время молчать, муку та­кую в себе носить.

Чайхана была здесь же, во дворе бани. Несмотря на ранний час, почти за всеми столами сидели, а за одним уже играли в нарды. Джалил муаллим прошел к дальнему столу, у самой стены, по пути коротко кивнув чайханщику. Азиз, сын покойно­го Мамедали, основавшего в свое время эту чайхану, подошел к нему, почтительно поздоровался, проворно протер мокрой тряпкой без того чистую поверхность дубового стола, потемневшую от времени и чая, и поставил перед ним чайник и два стакана с блюдцами, один для Джалил муаллима, второй — на тот случай, если Джалил муаллим пригласит кого-нибудь подсесть, что он делал очень часто.

Он налил себе стакан крепкого, с красноватым оттенком чая и подумал, что, уходя, надо будет при посетителях поблагода­рить Азиза за сегодняшний чай. В прошлое воскресенье чай был явно передержан при заварке на огне, и Джалил муаллим ушел не совсем довольным.

А сегодня чай был превосходным. Как всегда, первый стакан он выпил быстро, предварительно слегка остудив его в блюдце, и сразу же ощутил его действие, как будто чай растворил тон­кую туманную пелену в голове, между теменной костью и моз­гом. И теперь свободно врывались в сознание и казались прият­ными воспоминания, располагающие к размышлениям под мер­ный клекот котлов и шелест виноградных листьев над головой. Джалил муаллим не торопясь пил второй стакан чая. Холодил лоб остывший пот. Новые посетители, а приходили в основном соседи и знакомые, непременно здоровались с ним, а он, так же, как и полчаса назад в бане, испытывал удовлетворение от жизни, ощущал ее полноту и приятную стабильность и то, что в этой жизни человек он нужный и заметный.

Потом за дальним столом, где играли в нарды, начался спор, и игроки, игнорируя советы соседей, подошли к Джалил муаллиму и, беспрерывно извиняясь за причиненное беспокойство, попросили его глянуть на доску. Он не торопясь подошел к нар­дам, мгновенно разрешил спор и рассказал об аналогичном слу­чае, происшедшем с ним в этой же самой чайхане еще при покой­ном Мамедали. Все с интересом слушали, игроки безропотно согласились с его решением, и это было очень приятно, так же как и то, что из всех сидящих в чайхане, а большинство счита­лось опытными нардистами, для разрешения спора сразу, не догова­риваясь, игроки избрали его. Игра закончилась, и победитель пригласил Джалил муаллима занять место за нардами, но он отказался. Играть в чайхане он перестал, узнав, что с некоторых пор здесь поигрывают и на деньги, чего раньше не было. В нар­ды играл он только в гостях или дома, и партнерами его были только солидные и достойные люди. С ними он позволял себе изредка сыграть и «на интерес» — на мандарины или, например, на дыни, ну, в крайнем случае на лотерейные билеты, каждая партия — три билета. На деньги же он не играл никогда.

Он вернулся за свой стол, совсем было собрался уйти, но, вдруг раздумав, налил еще стакан чая из нового чайника. Из чайханы он всякий раз уходил с сожалением.

Он допивал первый стакан из второго чайника, когда пришел шофер Кямал, которого за глаза все называли Длинноухим Кя­малом, в отличие от другого Кямала, который работал электро­монтером и прозвища не имел. Назвали его так еще в юности за постоянную привычку сквернословить. Впрочем, в юности его авали просто Ишак-Кямалом, а более пристойно, Длинно­ухим, стали называть позже — из уважения к значительно изменившемуся с тех пор возрасту; и называли его так, если захо­дила о нем речь, не стесняясь, в присутствия его жены и детей.

Близкие друзья называли его Длинноухим и в лицо, за что он каждый раз беззлобно ругал их самыми непотребными руга­тельствами.

В присутствии Джалил муаллима Длинноухий Кямал не поз­волял себе ничего лишнего, но все равно стало неприятно, когда Кямал, предварительно испросив разрешения, сел напротив него. Пришлось налить ему чай. Кямал, заняв локтями полстола, сопя и шумно чмокая, пил чай и громко говорил о том, что лето прекрасная пора, но имеет тот крупный недостаток, что летом нигде нельзя съесть хаша. Джалил муаллим же думал о том, что было бы здорово, если бы он ушел, как собирался, чуть раньше, до прихода Кямала, а теперь у некоторой части присутствующих может создаться впечатление, что Джалил муаллим беседует с Кямалом или, не дай бог, пришел в чайхану вместе с ним. Уйти же теперь было неприлично.

— Зато в прошлое воскресенье мы надрались славненько, — сказал Кямал. — В подвале у Рзы. Рза так и сказал: «Ребята, это последний хаш, следующий будет через шесть месяцев», — ну, тут мы налегли! Все съели по две тарелки, и, клянусь честью, пусть глаза мои ослепнут, каждый выпил по литру водки. И какой водки! Настоящей тутовки, из Загатал мне привезли — поджи­гаешь, горит синим пламенем! Такую водку...

— Это вредно, — прервал его Джалил муаллим, заметивший, что за соседними столами с интересом прислушиваются к глупой и неприличной болтовне Кямала.

— Кому вредно? — удивился Кямал.

— Здоровью вредно, — сказал Джалил муаллим, ожидая какой-нибудь мало-мальски подходящей фразы Кямала, кото­рую можно было бы, не нарушая приличий, использовать в целях завершения неприятного разговора. Он готов был ухватиться за любую, самую формальную зацепку, для того чтобы попрощаться и уйти, не обидев Кямала, человека, конечно же, не до­стойного уважения, но в данный момент сидящего за его столом и по этой причине законно претендующего на соответствующее обхождение.

— Не вредно, не вредно, — успокоил его Кямал, — вредно, когда нашу бакинскую водку пьешь. Черт его знает, из чего ее делают: кто говорит — из гнилой картошки, кто — из нефти. А эта водка не водка была, а чудо! — как роса прозрачная, цветами пахнет, жаль только, кончилась. Выпили мы по литру, а еще хочется. А сидели мы втроем — я, монтинский Фируз и твой брат Симург. Фируз после второй бутылки, клянусь честью, так дошел, что пришлось его у Рзы уложить. Я тоже, честно го­воря, опьянел, а вот Симург… Я тебе говорю не потому, что он твой брат, ты же знаешь: я и плохое и хорошее не стесняясь го­ворю — если бы о нем плохо думал, я бы тебе прямо в лицо это выложил. Но я хочу одно сказать: Симург — удивительный че­ловек, не человек, а лев! Как богатырь пьет! Пьет — не пьянеет и разума не теряет. Я за Симурга душу отдам. Это такой па­рень, такой парень... Знаешь, я теперь, когда хочу поклясться самой страшной клятвой, — его именем клянусь, его и своими детьми. Самый мой лучший друг.

Джалил муаллим сидел напротив Длинноухого Кямала, вре­мя от времени без всякого удовольствия отхлебывал чай и уже не обращал внимания на окружающих, чувствуя, что безвозврат­но испорчено все удовольствие и от купания, и от чаепития.

Кямал, конечно же, ни в чем не виноват, думал Джалил муал­лим, на то он и есть Длинноухий, но с какой стати его родной брат должен водиться с Кямалом, дружить с ним и совместно пьянствовать, и с какой стати Джалил муаллим должен все это выслушивать в присутствии посторонних людей, среди которых наряду с доброжелателями, несомненно, есть и такие, которые искренне радуются его позору. Потом он вспомнил, что брат уже много раз давал возможность позлорадствовать соседям; и сно­ва наступило состояние напряжения и тяжелых мыслей, и он знал, что не удастся выйти из него весь этот день.

Джалил муаллим, машинально наливая себе и Кямалу чай, усмехнулся, когда тот стал рассказывать о том, как, напившись до беспамятства, они с Симургом пошли в городской сад ка­таться на карусели. Обменялся рукопожатиями со знакомыми, специально подошедшими для этого к столу, вытащил из варенья попавшую в него пчелу, подумав при этом, что пчела эта, конеч­но, с одного из двух ульев, и пожалел, что она погибла. И все, что он слушал и наблюдал теперь, снова стало тусклым и не­внятным и мелькало мимо сознания, не задерживаясь и не ос­тавляя следа.

Поддерживал он, не вникая в смысл, никчемный разговор, а сам тем временем вспоминал иное, в котором не было места ни для Длинноухого Кямала, ни для всего, что происходило с недавних пор. Отчетливо  всплыли  вдруг  в  памяти те дни,  когда после смерти отца все заботы о семье — матери и двух младших братьях, Симурге  и  Таире,  в тяжелое военное  время  легли  на плечи   Джалила.    У   матери    никакого    образования    не было, устроилась она работать в микробиологический институт лаборанткой, так они сказали соседям, а на самом деле работала она там уборщицей,   убирала   и   мыла клетки, в которых   содержались кролики и собаки. Зарплата была мизерная, но зато время от времени работникам института выдавали по полтушки кроли­ка, использованного в научных   целях,   а   после умерщвления признанного безвредным  для  употребления  в  пищу. Тогда и пришлось Джалил муаллиму бросить учебу. С утра продавал он на привокзальной площади газеты, потом разносил письма и газеты по домам, во второй половине дня отправлялся на другой конец города, на Будаговский базар, и продавал там поштучно папиросы, сахар, ириски — все, что удавалось получить у даль­него  родственника, директора   магазина, по доброте душевной жалевшего оставшуюся без кормильца  семью. Исхудавший и вечно голодный, загоревший дочерна на немилосердном бакин­ском солнце, Джалил только и мечтал о том, как он станет стар­ше и сумеет заработать столько, что освободит от тяжелой работы мать, даст образование младшим братьям и отплатит добром дальнему родственнику завмагу. И все это благопо­лучно исполнилось бы, если бы в самом конце войны не умер младший, Таир. Недолго болел. Не выдержало тельце, изнурен­ное недоеданием, новой напасти — скарлатины. Убивалась по не­му мать страшно, долго болела, начала кашлять, так и не оправилась до конца после смерти сына. Это была первая смерть родного человека, которую видел Джалил, и еще долго после этого он остро ощущал жуть невозвратимости. Отец погиб вда­ли, на фронте, и как-то не верилось до смерти брата в то, что этого здорового, веселого человека нет в живых. А после смерти брата поверилось.

С окончанием войны дела пошли лучше — Джалил еще неко­торое время поработал почтальоном, потом наградили его ме­далью «За оборону Кавказа» — отметили так безупречную рабо­ту на почте, а спустя два года, когда ушел на пенсию старый директор, стал Джалил директором почты. И не заметил, как молодость прошла, и не жалел об этом: того, чего добился, не отдал бы за все прежние годы. Брат Симург учился, хуже учил­ся, чем хотелось бы Джалил муаллиму, но учился как и пола­гается мальчику из нормальной семьи. Одевал и обувал брата и мать вполне пристойно, образ жизни вел в высшей степени добропорядочный, кроме работы и дома, других дел не знал. К обязанностям своим относился очень серьезно, и начальство его ценило, работа вверенного ему почтового отделения неоднократно отмечалась грамотами, а работники почты, и он в их числе, поощрялись денежными премиями и ценными подарками. Пристрас­тился он и к своему небольшому хозяйству.

Превратил постепенно двор своего дома из обыкновенного бакинского двора, покрытого тусклым асфальтом, в цветущий сад с огородом и с небольшим загоном, в котором важно прогуливались несколько индеек и цесарок.

Брата тоже стал приучать к любимому делу, учил, как при­вивки делать деревьям, лозу обрезать. Брат делал все играючи, весело и этим отличался от серьезного, вдумчивого Джалила. После занятий в школе брат с товарищами по классу отправ­лялся с плетеной корзиной собирать навоз на улицах. Этим на­возом Симург а Джалил удобряли сад. Первое время брат стеснялся ходить по улицам и собирать навоз, это до того, как Джалил муаллим, что-то приметив однажды, спокойно объяснил ему, что зазорного в этом ничего нет, и в подтверждение своих слов сам отправился в воскресенье с Симургом и его приятелями на Кубинское шоссе, по которому в то бедное автотранспортом время часто проезжали военные повозки, пассажирские фаэтоны, крестьянские арбы, оставляя в изобилии на асфальте наглядные и очевидные экспонаты — позволяющие практичному и мудрому человеку, собравшему их в самом свежем виде в плетеную кор­зину и удобрившему ими землю в своем саду, принять непосред­ственное участие в ускорении таинственного и вечного процесса превращения одного вида материи в другой, иначе именуемого круговращением в природе.

Джалил муаллим считался на улице человеком очень эруди­рованным, хотя из всех книг, составляющих величественнейшее здание, именуемое мировой литературой, — все этажи и комна­ты которого не удалось обойти за целую жизнь еще ни одному человеку, когда-либо живущему на земле, — он получил самую скромную долю: прочитав одну книгу, прочитав с удовольствием, — сборник азербайджанских сказок.

Эту единственную в своей жизни книгу перечитывал он каждые полтора-два года. В одних сказках его привлекал инте­реснейший сюжет, в других умиляли до слез злоключения влюб­ленных, преодолевающих на пути к соединению подлые козни и хитросплетения, устраивавшиеся злыми людьми и волшебника­ми. Не стеснялся смеяться вслух, когда на него оказывал действие богатый и многообразный юмор, покрывался краской и чувственно волновался при чтении мест, описывающих довольно однообразные и незамысловатые любовные утехи соединивших­ся влюбленных, предающихся обычно любви в каком-нибудь дворце или райском саду у бассейна с золотыми рыбками. А са­мое главное, поражала его эта книга своей мудростью и четкой прекрасной моралью, по которой непременно наказывалось в конце концов зло в любом его проявлении. А люди честные, трудолюбивые, искренние и добрые по отношению к родным и друзьям, всегда щедро вознаграждались в делах и в любви, получали заслуженную оценку народа или справедливых прави­телей и занимали место на самых высших ступенях общественной и государственной лестницы, оставаясь и здесь скромными и порядочными.

Джалил муаллим объяснил Симургу в простых, доступных выражениях, как сам понимал, что навоз — вещь абсолютно необходимая для роста деревьев и других растений и что, соби­рая навоз, Симург и его товарищи делают полезное и нужное дело, а на тех, кто их дразнит, не понимая, что любой труд поче­тен, внимание обращать не стоит, потому что они, позволяющие себе дразнить Симурга и его товарищей, люди недостойные и даже, можно сказать, конченые и спасти их может только не­медленное и полное раскаяние.

В этот период своей жизни Джалил муаллим был абсолютно счастливым человеком. Немного беспокоило его здоровье мате­ри, так и не восстановившееся после тяжелых утрат военных лет. Стала она чрезвычайно набожной и ежедневно молилась за здоровье сыновей. Джалила она обожала, чрезмерно гордилась им, дождаться не могла прихода его с работы. В отсутствие его говорила только о нем, расхваливая на все лады, замолкая, лишь когда прерывал ее речь сухой отрывистый кашель. Говорила, что все у нее есть, но по-настоящему счастливой почувствует себя, когда женится Джалил и окончит школу сорвиголова Симург.

Дожила она и до полного счастья, сосватала Джалилу не­весту из приличной семьи, пригожую и не бесприданницу. Од­ним словом, все как у людей. Лейла оказалась хорошей хозяйкой и женой, ну а по отношению к свекрови показала себя не просто хорошей невесткой, а дочкой, любящей и нежной, ухаживала за нею изо всех сил. Сперва, наверное, по расчету больше старалась, для того, чтобы выслужиться перед старухой, матерью двух лю­бящих и почтительных сыновей. Что греха таить, был расчет первое время, да и Мариам ханум вначале только тем и занима­лась, что зорко присматривалась к невестке: посмотрим, мол, из какого гнезда птичка. А потом обвыклись, полюбили искрен­не друг друга, что чрезвычайно редко бывает между свекровью и невесткой. И от души радовались, встречаясь каждое утро, а жили не то что по соседству, а в одном доме. Скучать друг без друга не скучали, потому что с тех пор, как пришла невестка в дом, ни разу они не расстались, ни на один день, вплоть до чер­ного дня, когда ушла Мариам ханум навсегда, а до этого много времени еще пройдет.

И соседи семью Джалил муаллима в пример всем ставили. Стал Джалил муаллим одним из самых уважаемых людей на улице, даже прокурору Гасанову, живущему через квартал, при­шлось потесниться, уступить Джалил муаллиму почетное место самого уважаемого в неофициальном, но постоянно проводившем­ся первенстве района.

И брат Симург его не огорчал, учиться стал лучше, даже в библиотеку начал ходить после школы, и Джалил муаллим поощ­рял его в этом, справедливо полагая, что от хождения в библиоте­ку вреда точно не будет.

Он чувствовал, что любит его брат и гордится им, и радова­лось его сердце тому, что вырастает Симург в высокого пригоже­го парня, на которого давно уже, чуть ли не с седьмого класса, заглядываются девушки из соседних домов.

Зарабатывал Джалил муаллим в это время уже очень непло­хо; по его понятиям, они жили прекрасно, на все хватало, и даже кое-что удавалось отложить. В конце каждой недели Джалил муаллим давал Симургу деньги на карманные расходы, давал непременно, когда Симург и не просил. Вспоминал Джалил муал­лим, как тяжело жилось ему самому в возрасте Симурга, и ста­рался, чтобы брату жилось повеселее, давал деньги и на кино, и на мороженое, давал столько, чтобы мог Симург кого-нибудь с собой взять, если захочет, чтобы не было безденежье помехой для приглашения, а говоря откровенно, давал ему деньги Джалил муаллим еще потому, что приятно ему было баловать бра­тишку, которого любил он на самом высоком пределе своих ду­шевных возможностей. Знал, что брат ходит на танцплощадку в парке, и не осуждал его за это. Дело молодое, повзрослеет, сам поймет, что никчемное это занятие, а возможно, и безнравствен­ное. По этому поводу Джалил муаллим брату ни разу слова не сказал, верил в то, что у Симурга кровь хорошая, отцовская, не позволит оступиться. Сам Джалил, до того как женился, ни с одной женщиной ни разу под руку не прошелся, да что под руку, наедине ни с одной не оставался.

А когда зачастил Симург поздно ночью возвращаться домой с гулянья, это уже летом было, сразу после окончания десятого класса, понял Джалил муаллим, что пора ему вмешаться, почти всю ночь не спал, зато услышал под утро шаги брата, встал про­ворно с постели и, как был, в ночном белье, пошел встречать его к воротам. А лицо у Симурга в то утро странное было, взгляд необычайный, глаза уставшие, но такие счастливые, как будто светом светили, а по лицу, по губам ярко-красным, отчего-то припухшим, улыбка блуждала необычная, до сих пор Джалилом на лице брата не виданная. И ворот рубахи у Симурга был расстегнут, оставляя открытой почти всю крепкую грудь.

Решил сперва Джалил муаллим, что пьяным явился домой Симург, прямо сердце екнуло от такой мысли, а потом разгля­дел на шее в двух местах темно-вишневые пятна, почувствовал еле уловимый запах духов и понял, что не пьяный Симург. И уже не знал, радоваться этому или нет. Долгим взглядом посмотрел Джалил муаллим на брата, только один раз посмотрел, но мно­гое было в этом взгляде. Опустил Симург голову смущенно, и слова не промолвил, и пошел к постеленной с вечера для него матерью во дворе на помосте постели. После этого утра перестал Симург задерживаться допоздна, ни разу больше домой позже двенадцати не пришел. А Джалил муаллим о том утре ему ни единым словом не напомнил, так же каждый вечер работали они в саду, а закончив работу, садились играть в нарды и пили чай. Не было послушнее и лучше брата, чем у Джалил муаллима, ни у кого в районе, а вполне возможно, и во всем городе. И он был для Симурга и другом самым близким, и братом добрым стар­шим, и отцом щедрым и ласковым, потому что не было у Симур­га друга ближе, второго брата не было, а отца Симург не помнил — два года ему исполнилось, когда отца призвали на фронт. Джа­лил муаллима по имени Симург называл очень редко, а на людях именовал брата уважительно, как и полагается называть брата, который старше тебя на двенадцать лет, — ага-дадашем.

Настроение у всех было хорошее, дела шли на лад, и счастлив был Джалил муаллим, полновластный и благородный хозяин дома, оставленного ему покойным отцом, в меру своих сил де­лавший все, чтобы поддержать доброе имя свое и своей семьи в глазах людей, с мнением которых Джалил муаллим считался с давних пор.

В то лето Симург поступал в медицинский институт. Экза­мены сдал все до одного, ни на одном не срезался, да и отметки неплохие в общем получил. Не приняли. По конкурсу не про­шел. Джалил муаллим и к ректору на прием ходил, и в мини­стерство обращался — ничто не помогло. Вышел Джалил муаллим из здания министерства, посмотрел еще раз в экзаменационный лист, а там сплошь четверки, а тройка всего одна, и разодрал его в клочья. Подумать только, из-за двух баллов человека в институт не принять! Никак это в голове Джалил муаллима не укладывалось — с ума посходили все, что ли? Человек учился десять лет, мечтал врачом стать, не двоечник какой-нибудь, экзамены все сдал, а его не принимают. Из-за каких-то двух баллов.

Очень жалел Джалил муаллим, что не знаком с преподава­телями, у которых не дрогнула рука, выставляющая Симургу заниженную оценку. Спросил бы он у них, кто им дал право так легкодумно обращаться с человеческой судьбой. Ведь сразу видно, что Симург парень толковый, знающий, а если сразу не разглядел, кто стоит перед тобой, спроси его еще. Что значит билет, с горечью думал Джалил муаллим, бумажный билет с тремя вопросами? Спроси у человека, кто он, в какой семье вос­питывался, легко ли без отца было расти, спроси все, а потом уже решай, какую отметку ставить. А если у тебя настроение плохое и разговаривать неохота, то не ходи экзамен принимать, погуляй немного по бульвару, развейся, от тебя же люди за­висят.

Симург, перенесший неудачу гораздо легче, успокаивал его как мог, объяснял, что конкурс в этом году в медицинский был неслыханный, принимали в основном только тех, кто сдал на круглые пятерки; еще какую-то часть приняли из тех, кто сдал на четверки с одной или двумя пятерками, этих не на лечебный факультет, куда почти все подавали документы, как и Симург, а на санитарный или педиатрический. Долго объяснял, обещал весь год упорно заниматься и, сдав на круглые пятерки, во что бы то ни стало поступить на будущий год. Ничто не помогало, Джалил муаллим был безутешен. А через десять дней пришла повестка из военкомата, Симурга призвали. Ездил провожать его Джалил муаллим в Баладжары, изменив в первый раз своим обычным, очень сдержанным манерам, только и приличествую­щим, по его мнению, старшему брату, главе семьи.

Крепко обнял Симурга, поцеловал несколько раз и, что уж совсем стыдно и никуда не годится в присутствии младшего брата, прослезился, и все время, пока Симург, тоже плачущий, стоял с ним у вагона, никак не мог взять себя в руки и даже не дал парню на прощание никаких советов, могущих пригодиться ему на военной службе.

Уехал Симург, и как будто пусто стало в доме. Очень недо­ставало его. Письма получали от него часто, через день. Джалил муаллим отвечал ему аккуратно, относился к этому делу, как ко всему в жизни, серьезно и отвечал письмом на письмо, как бы ни был занят, обязательно в конце почти каждого письма спра­шивал, не нужно ли Симургу денег или чего другого.

Письма Симург присылал интересные, описывал разные места, о которых Джалил муаллим знал только понаслышке.

Сперва приходили письма с Украины, вкладывал в конверты Симург разноцветные открытки с видами Львова, Черновиц и других городов. Писал Симург, что окончил здесь, в армии, ав­тошколу и служит в части, о которой ему писать, как военному человеку, не положено. А когда наградили Симурга значком «Отличник боевой и политической подготовки», Джалил муаллим устроил угощение, на которое пригласил друзей и родствен­ников и, как всегда, дальнего родственника — завмага, к которо­му относился помнящий добро Джалил муаллим со времен войны с неизменным вниманием и подчеркнутым уважением. Потом письма стали приходить из-за границы гораздо реже, чем первое время. Джалил муаллим не обижался, понимал, что служить в армии не шутка и на писание писем времени совсем не остается. Сам он писал регулярно, рассказывал обо всех происше­ствиях дома и всех новостях на работе и улице. Регулярно, каж­дый месяц, он откладывал в сберкассе, что за углом, на имя Симурга по десять, а иногда и пятнадцать рублей — помнил Джа­лил муаллим, что кроме него Симургу в жизни опереться не на кого. А первое время после армии деньги очень ему понадобятся, особенно если в институт пойдет учиться или – дело молодое — вдруг жениться надумает. Столько же откладывал каждый ме­сяц Джалил муаллим и на свою сберкнижку — семейный чело­век должен думать и о будущем, о детях своих. К этому време­ня детей у него было уже двое, сын родился в отсутствие Симурга, на второй год его службы. Детей Джалил муаллим не бало­вал; для их же пользы обращался с ними сурово, так как понимал, что из балованных детей толк редко получается. Конечно, он их любил и всем сердцем переживал, если дочка заболеет или ма­ленький, но не шла эта любовь ни в какое сравнение с той, ко­торую испытывал Джалил муаллим к Симургу. И мать и жена не осуждали его, так как знали, что вырастил он Симурга и беспокоился за него, когда сам еще в отцовской тени нуждался, и что стал через это Симург для него вроде сына-первенца, са­мого любимого для отца из всех детей.

Так и жили в ожидании Симурга. Неплохо жили. Не роско­шествовали, Джалил муаллим был не из тех, кто трудовые день­ги на ветер бросает, но и ни в чем нужном себе не отказывали, ни в одежде приличной, ни в еде. Гостей часто принимали, сами в гости ходили. А если Джалил муаллима с женой приглашали куда-нибудь на день рождения или свадьбу, никогда не скупи­лись на подарок, соответствующий их имени и положению. А в последнее лето, перед приездом Симурга, решил Джалил муаллим неожиданно для себя выполнить одну свою давнишнюю меч­ту — съездить с семьей в Кисловодск.

Может быть, эту давно дремавшую мысль географического характера пробудили к активности и суете письма и открытки Симурга с описаниями и изображениями невиданных городов, а может быть, и нет. Кто его знает? И существовал ли когда-ни­будь мудрец или ученый, могущий точно знать, вследствие каких таких дел приходят на ум человека необычные и не очень свой­ственные ему мысли, как, например, та, что пришла вдруг в го­лову Джалил муаллима? И матери хотел он этим приятное сделать на старости лет. Хранились бережно дома немногочислен­ные фотографии покойного отца Байрам-бека, заслуженного бригадира-нефтяника, а на одной из них были запечатлены отец и мать очень молодыми, в непривычных глазу довоенных костю­мах, стоящие вдвоем на скалах, из-под которых широкой и плоской струей лилась, судя по прозрачности, родниковая вода. В самом низу фотографии, на темных скалах было написано: «Стеклянная струя. Кисловодск». Мать много раз рассказыва­ла, он уже все наизусть знал, о том, как свой медовый месяц они с отцом провели в Кисловодске, что лучше Кисловодска нет места на земле. Навсегда она его запомнила, много раз подробно описывала дом с фруктовым садом, в котором они жили тогда, и даже название улицы запомнила, диковинное название — Ребровая балка. И каждый раз, рассказывая обо всем этом, оживлялась и становилась как будто моложе. И каждый раз вздыхала, что Джалил муаллиму так и не удалось пожить в та­ком прекрасном месте, как Кисловодск, очевидно, по наивности или рассеянности упуская из виду, что Кисловодск далеко не единственный город в мире и даже в Советском Союзе, где Джалил муаллиму не довелось пожить и ознакомиться с достопримечательностями.  Он  нигде  еще  не  бывал  —  как  родился, так и прожил всю жизнь в Баку.

Поездка, в результате которой исполнялось давнишнее его желание побывать в Кисловодске, дающая возможность расши­рить кругозор жены и детей, позволяла также Джалил муалли­му, нежному и почтительному сыну, сделать приятный сюрприз матери, уже вступившей в тот грустный для близких период жизни, когда она может оборваться ежеминутно и в который так важно не опоздать с реализацией благих намерений.

Более того, поразмыслив, Джалил муаллим пришел к выво­ду, что выезд на курорт — событие для улицы примечательное и редкое — подтвердит в мнении соседей его репутацию преуспе­вающего и солидного человека с широкими запросами, выделяю­щими его из среды обывателей. О своем решении вывезти семью на курорт он написал брату, выражая сожаление, что поедут они без Симурга. В конце письма Джалил муаллим указал точный срок, с учетом времени, потребного на дорогу туда и обратно, в какой Симургу следует направлять корреспонденцию на кисловодский почтамт до востребования. Джалил муаллим с надеждой думал о том, что сообщение о поездке произведет на Симурга и на детей хорошее воспитательное действие, наглядно показав, во-первых, каких возможностей может добиться в жизни чело­век, добросовестно посвятивший себя полезной трудовой дея­тельности, во-вторых, останется в их памяти как еще один при­мер заботливости и доброты, проявляемых по отношению к ним начисто лишенным эгоизма главой семьи, каким является Джалил муаллим.

Как всегда, думая о себе и своих близких, Джалил муаллим растрогался и, как всегда, решил быть еще более добрым по отношению к ним, ко всем — к брату, жене и детям, быть вели­кодушным, то есть прощать проступки, совершаемые по недо­мыслию, и во взаимоотношениях с ними действовать методом убеждений и примеров, обходиться без приказов и категориче­ских указаний, на что он, впрочем, без всяких сомнений имеет полное право, как хозяин дома, их старший, и в конце концов, как человек, которому они обязаны своим существованием и всем лучшим, что у них есть сейчас и еще будет в будущем.

Обстоятельно посоветовавшись в чайхане с Ага-Самедом, человеком бывалым, до выхода на пенсию длительное время ски­тавшимся в качестве экспедитора и товароведа по всему Союзу, Джалил муаллим купил билеты на поезд заранее, за десять дней, в жесткий купированный вагон. Ага-Самед сказал, что езда в мягком вагоне в летнее время — самое последнее дело, бывает в них очень жарко, и он точно припоминает, и это еще не самое худшее, как в его последней летней поездке, перед самой войной, из Тбилиси в Баку, он ночью не мог сомкнуть глаз в мягком купе из-за клопов.

Решили, что в общем плацкартном вагоне Джалил муаллиму ехать не подобает. Так и остановились на жестком купирован­ном вагоне, правда, Ага-Самед в нем никогда не ездил — до войны таких вагонов еще не было, но Ага-Самед сказал, что он знает людей, на слово которых можно положиться, что жесткий купи­рованный вагон — это как раз то, что нужно человеку, желающему с удобствами и без толкотни поехать с семьей на курорт.

Ключи от дома на время отъезда Джалил муаллим отдал одному из самых близких соседей, нефтянику Кериму. Чтобы не причинять человеку лишних хлопот, Джалил муаллим отвел от дворового крана в сад и к грядкам огорода шланги так, что Кериму для полноценного полива оставалось только каждый вечер полностью открывать кран и закрывать его ровно через сорок пять минут — время, установленное Джалил муаллимом в ре­зультате тщательно проведенного хронометража.

Купе, в котором разместилась семья Джалил муаллима, дей­ствительно оказалось очень удобным. Он одобрительно оглядел полки полированного дерева, стенки, покрытые блестящим пла­стиком, проверил освещение, позволяющее включать в зависи­мости от желания яркий или ночной свет, испытал на исправ­ность, сразу разобравшись в ее назначении, лестницу-стремянку. Первым делом после осмотра он распределил места, предоставив нижние полки матери и жене с четырехлетним сыном, а верхние себе и дочери. Потом глянул на часы и, убедившись, что до от­хода поезда остается вполне достаточно времени, около получа­са, побежал в буфет, находящийся напротив вагона на перроне, и купил десять бутылок минеральной воды, чтобы в пути нико­му, а особенно детям, не пришлось пить сырой воды: время летнее и для всяких заразных заболеваний самое подходящее. Как только поезд тронулся, Джалил муаллим зашел в туалет и переоделся, надел новую полосатую пижаму и мягкие спортив­ные туфли, специально купленные перед поездкой на курорт. Некоторое время он постоял в коридоре, пока окончательно не стемнело, потом зашел к себе в купе, где в это время Мариам ханум рассказывала о Кисловодске. Глядя на радостно взволнованную мать, Джалил муаллим еще раз с удовлетворением отме­тил, что поездка на мать действует очень благотворно и, даст бог, хорошо отразится на ее здоровье. Мариам ханум рассказы­вала о каком-то «Храме воздуха», о зеленых тенистых полянах вокруг него и о случае, происшедшем в этом самом «Храме воздуха», который не то сам был рестораном, не то ресторан был при нем, в этом Джалил муаллим так и не сумел разобраться. В остальном об этом случае Джалил муаллим знал все до под­робностей. На одном из вече­ров с музыкой и танцами его покойный отец встретился со своим дальним-дальним родственником полковником Мехмандаровым, тем самым, который был полковником царской армии, а в рево­люцию перешел на сторону Красной Армии и впоследствии стал одним из первых советских генералов. Джалил муаллим слушал до тех пор, пока Мариам ханум не рассказала почти все (как генерал, которого она видела в тот вечер единственный раз в жизни, пригласил ее два раза танцевать танго, а Байрам-бек — супругу генерала, ныне покойную), а потом вежливо прервал мать, напомнив, что пора ужинать. Поступил он так потому, что хорошо знал продолжение этой истории: как дальше они все, взяв с собой шампанское и музыкантов, поеха­ли до утра кататься на двух фаэтонах и что покойный отец в этот день был очень пьян, как он забавно вел себя, и дома Мариам ханум пришлось долго его уговаривать, чтобы он лег спать. Джалил муаллим считал нежелательным, чтобы эта часть исто­рии рассказывалась при детях, особенно в присутствии десятилетней дочери.

Ночью он спал спокойно и крепко, проснувшись один раз под утро специально для того, чтобы проверить, все ли в купе спокойно, и почти сразу же снова заснул, успев только подумать, что все это происходит наяву и уже через день он будет в Кис­ловодске. На душе у него было хорошо.

В Кисловодске на вокзале очень долго пришлось ждать такси. Мать сказала, что в тот ее приезд, как только они сошли с поезда, их окружили извозчики, которые чуть не передрались из-за их вещей, каждый пытался затащить их в свой фаэтон. Наконец пришло такси, и Джалил муаллим велел ехать в кон­тору, как выяснилось, находящуюся рядом с вокзалом, где сдают курортникам на лето комнаты. Здесь Джалил муаллим сказал, что ему нужна комната в каком-нибудь доме на улице Ребровая балка. Ему хотелось сделать приятное матери. Тут же к нему подскочила какая-то женщина, которая сказала, что у нее как раз на Ребровой балке в доме сдается комната, чистая и светлая, со всеми удобствами, с двумя окнами в сад.

Джалил муаллим пригласил домовладелицу в машину, и они поехали. Мариам ханум сидела рядом с шофером, оживленная и радостная, как и в поезде. Она беспрерывно говорила о том, как непременно поведет детей по всем достопримечательным местам, найдет в себе силы, но отведет и покажет. Потом оживление про­шло, и она вдруг замолчала, внимательно разглядывая много­людные чистые нарядные улицы, по которым шумным потоком двигался транспорт, светлые дома с этажами сплошного стекла и большими открытыми балконами. Потом она повернулась к сыну, и он увидел, какое у нее лицо – растерянное и даже испу­ганнее.

— Джалил, — оглядывалась она по сторонам, — куда мы приехали?

— В Кисловодск, – сказал Джалил муаллим.

— Нет, – сказала Мариам ханум. — Это не Кисловодск.

— Просто он очень изменился, — подумав, сказал Джалил муаллим. — Вот ты в Баку нигде не бываешь, а то убедилась бы, что и он здорово изменился. Целиком новые улицы появляются. Это везде так быстро строят. Вот сейчас приедем на Ребровую балку, и сразу же все вспомнишь, — он попытался пошутить, что­бы как-то поднять ее настроение, — и убедишься, что мы в Кисловодске, а не в Сочи.

По желанию Джалил муаллима, по Ребровой балке машина два раза проехалась из конца в конец — для того, чтобы совершен­но расстроившаяся мать успокоилась, увидев знакомую улицу.

Он даже велел шоферу на минуту остановиться у дома, в котором жила в тот свой приезд мать, она так подробно расска­зывала об этом доме, что он запомнил его номер.

— Вот твоя Ребровая балка, — сказал Джалил муаллим, — здесь ты жила.

— Это не Кисловодск, — сказала мать, и его поразил ее го­лос, ставший вдруг старчески уставшим и надломленным. — Не может город так измениться. Ничто не может так измениться, всегда что-то остается. Здесь даже воздух теперь другой, я же помню его запах. Это другой город, я тебе говорю, как бы он ни назывался. Здесь все другое. Я же все хорошо помню, ты же знаешь, какая у меня память. Эта улица ничего общего не имеет с Ребровой балкой, на которой мы жили с твоим покойным отцом. Что бы тебе ни говорили, верь мне!

Расстроенный Джалил муаллим вместе с шофером перетащили вещи в дом. Комната и впрямь оказалась просторной и светлой, здесь стояли шифоньер, стол и три кровати, из которых одна была двуспальной. Для девочки хозяйка поставила раскладушку, а одну из односпальных кроватей Джалил муаллим оттащил в сторону и отделил ее для себя от всей остальной комнаты шир­мой, также принесенной хозяйкой.

Дом Джалил муаллиму понравился. Может быть, тем, что был очень похож на его бакинский: столько же комнат — четыре на бельэтаже, почти так же расположенные, с широкой верандой, опоясывающей весь дом, и даже в ванной была установлена та­кая же, как у него, ленинградская колонка. Единственное разли­чие — так это двускатная крыша, покрытая красной черепицей, и деревянный чердак. Джалил муаллим подумал, что неплохо бы такую крышу построить и ему — она лучше, чем плоская, покрытая черным киром, будет защищать летом дом от жары. Решил он это сделать после возвращения Симурга. И чердак пригодится — поставит там ульи, пчелам понравится, на высоте и в безветрии.

Джалил муаллим прилагал много усилий, чтобы улучшить настроение матери. Первые дни он только и занимался тем, что разъезжал с ней по местам, о которых столько слышал. На сле­дующий день с утра поехали к «Храму воздуха». Джалил муаллим, по рассказам матери, представлял себе, что это место заго­родное, в лесу. И ожидал увидеть что-то необычное, он не представлял себе никогда конкретно что именно, но уж во всяком случае не новый ресторан с открытой верандой на крыше в обык­новенном городском саду с асфальтированными аллеями, проложенными между рядами ухоженных, самых обычных деревьев, не то акации, не то сирени.

— Хорошее место, — сказала Мариам ханум, когда они вы­шли из такси у «Храма воздуха», она уже чувствовала себя вино­ватой в том, что обманула ожидания сына, который так старался, чтобы всем было хорошо, и поездку эту фактически ведь затеял, зная, как дороги ей кисловодские воспоминания. — Детям есть где поиграть.

Джалил муаллим только вздохнул и переглянулся с женой. Он испытал облегчение оттого, что не сообщил матери торжест­венно, как совсем было собрался, что она наконец, спустя столь­ко лет, находится у того самого «Храма воздуха».

С того места, где они сидели за столом на веранде, открывался вид на весь город в легкой, рассеивающейся под солнцем дымке тумана. Вид был неплохой, но ни в какое сравнение не шел с уди­вительной панорамой Баку из ресторана «Дружба», что в Нагор­ном парке. И меню здесь, в «Храме воздуха», гораздо хуже, чем в «Дружбе», а когда подошел официант, выяснилось, что доброй половины блюд, перечисленных в меню, на самом деле нет.

Вежливый официант уверял, что блюда, отсутствующие в ут­реннем меню, непременно бывают вечером, но Джалил муаллим, твердо знающий, что в Баку осетрину на вертеле с наршарабом и мелко накрошенным рейханом всегда можно получить хоть на ужин, хоть на завтрак, начал понимать, что неизвестно как для приезжающих из других городов, но для бакинца Кисловодск — это не бог весть что.

Поездили и по другим заветным местам, и все с таким же успехом. Мариам ханум время от времени на этих экскурсиях вроде бы начинала припоминать что-то, но припоминала без вся­кого энтузиазма и радости. Джалил муаллим не верил ей, сильно подозревая, что мать по доброте душевной не хотела его огорчать окончательно. А потом утомившаяся от всех этих посещений мать и сразу же поддержавшая ее жена попросили его дать им отдохнуть в доме, потому что по городу они походили достаточ­но, город как город, ничего особенного.

Теперь Джалил муаллим, позавтракав, уходил почти на це­лый день в город, оставляя семью дома. Дети играли в саду с хозяйскими детьми, их одногодками, а женщины, успевшие по­дружиться с хозяйкой, занимались, с утра сходив на рынок, домашними делами.

Сперва он заходил на почтамт, проверял, нет ли писем от Симурга, потом шел в парк или просто гулял по улицам. Разуз­нал, где находится баня с отдельными номерами, вернулся от­туда возмущенный, дав зарок в Кисловодске больше в баню не ходить. Оказались номера крохотными душевыми кабинами с узеньким предбанником, в котором отвратительно пахло кар­болкой.

Шли дни, и Джалил муаллим совершал свои ежедневные прогулки, испытывая острую тоску по своему дому, саду. Пред­ставлял себе, что находится он не в опостылевшем парке с крас­ными дорожками из толченого кирпича, с белыми колоннами под крытой аркой, на которой с вечера до поздней ночи бесплатно играл симфонический оркестр непонятные мелодии, а на своей улице. Представлял себя то беседующим с соседями, то работающим в саду или сидящим в чайхане после бани. Наблюдал Джалил муаллим людей, толпами слоняющихся весь день напролет, и пытался доискаться смысла их пребывания в Кисло­водске. Он готов был понять человека, приехавшего сюда на лечение, хоть и не верил, что можно от чего-то излечиться мине­ральной водой. Но вот остальные... Здоровые, разгуливающие по улицам и паркам чужого города, как будто нельзя было де­лать то же самое там, откуда они приехали. И спрашивается, для чего людям, явно не нуждающимся, а по большинству было вид­но, что это как раз такие, ехать за тридевять земель и ютиться втроем-вчетвером в одной комнате — так, как это сделал он, Джалил муаллим, владелец дома в четыре комнаты. И, думая над этим постоянно, стал Джалил муаллим склоняться к мысли, что всем этим людям, которые приехали сюда, ожидая найти здесь бог знает что и не найдя этого, просто неудобно уезжать раньше времени по разным соображениям: одни жалеют деньги, уплаченные вперед за комнату, другим стыдно перед соседями рань­ше времени возвращаться, третьи, может быть, не могут достать билет на поезд... Впрочем, Джалил муаллим был уверен, что большинство приезжих покидает Кисловодск, побыв здесь всего несколько дней, а многочисленность толпы поддерживается на том же уровне за счет ежедневного пребывании наивных но­вичков.

И если бы не соседи по улице, во мнении которых преждевре­менное возвращение произвело бы немедленную и необратимую инфляцию ценности поездки, он не задумываясь уехал бы. Дал бы телеграмму Симургу, чтоб тот зря не посылал больше писем сюда, договорился бы на почтамте, чтобы письмо, случайно пришедшее после его отъезда, переслали бы в Баку, и уехал бы. А так придется здесь торчать по крайне мере две недели.

Похожие друг на друга, как некрасивые близнецы, дни ка­зались ужасно длинными. И вечера тоже. Джалил муаллим со­вершал привычную вечернюю прогулку в парке, которая, в от­личие от бакинской, где на каждом шагу встречались знакомые, где он чувствовал себя человеком нужным и уважаемым, не доставляла ему никакого удовольствия. Он шел по аллее, назы­ваемой непонятно почему, без всяких к тому оснований, «Аллеей роз», и вышел на поляну с большим календарем из живых цветов в центре ее. Ежедневные изменения, происходящие в той части календаря, где располагались выложенные из белых цветов числа месяца, сделали эту поляну терпимой и почти при­ятной деталью в скучной и бессмысленной прогулке. Джалил муаллим испытал удовлетворение от столь наглядного и внуши­тельного подтверждения того, что день отъезда приблизился еще на сутки, и пошел по тропинке, ведущей в верхнюю часть парка. Пошел без всякой цели, просто чтобы куда-то идти. Домой, где все давно спали, возвращаться не хотелось. В полумраке из густых зарослей доносились невнятные голоса, приглушенный смех. Джалил муаллим знал, что если сойти с тропинки, то не­пременно набредешь через несколько минут на скамейку, на ко­торой целуются пары, распределившие ее узкую плоскость на пять или шесть участков, каждый из которых отделен от соседнего несколькими сантиметрами нейтральной полосы, придающей очередным двум владельцам территории обостренное ощущение суверенитета и независимости.

Джалил муаллим презрительно усмехнулся, подумав о том, что стоило ли этим людям тратить время и деньги, собирать вещи и ехать поездом или лететь самолетом для того, чтобы, сидя в тесноте на скамейке, с кем-то целоваться, когда это же можно было делать у себя в городе, была бы охота!

В воздухе стоял тонкий аромат, и люди начинали неожидан­но испытывать неизъяснимое волнение, когда до них в ясную летнюю ночь теплым порывом воздуха доносило нежный запах каких-то незнакомых цветов.

Джалил муаллим чувствовал запах цветов и никак не мог вспомнить их название. Он совсем было остановился на цветах табака, но время цветения его наступает на полмесяца позже.

Утомившись, он сел на скамейку на поляне, что перед летним кинотеатром. Рядом с ним сел человек, в котором Джалил муаллим, несмотря на неяркое освещение, узнал своего бакинского соседа, прокурора Гасанова. Они сердечно поздоровались: действительно, приятно встретить в чужом городе земляка, вдобавок человека интеллигентного и уважаемого. У прокурора было пре­красное настроение, от него пахло вином и шашлычным дымом. Он сказал, что пришел к кинотеатру встретить жену и сына.

— Жена третий раз этот фильм смотрит — «Гранатовый браслет». Смотрит и каждый раз плачет. Я это время тоже с пользой провел, пошел здесь в шашлычную с товарищем. А те­перь хочу проводить их домой. Интересно, скоро кончится фильм? У кого бы узнать?

Джалил муаллим сказал, что, по-видимому, скоро, и спросил, в свою очередь, Гасанова, давно ли он в Кисловодске и как ему здесь нравится.

— Рай, — коротко сказал прокурор, — настоящий рай. Как вспомню, что через неделю в Баку возвращаться надо, в пекло самое, — в пот бросает... Я ведь сюда каждый год приезжаю, самое подходящее место для отдыха, и климат прекрасный, и поразвлечься есть где, я уже не говорю о продуктах, все свежее...

Джалил муаллиму показалось, что он ослышался.

— Вам здесь нравится?!

— А как же! — вытаращил глаза прокурор. — Стал бы иначе я тратить на это отпуск. Да я целый год, а работа у меня такая, что мозги закипают, целый год только и мечтаю, скорей бы в отпуск, в Кисловодск. А вам что, не нравится здесь? — спросил прокурор, в котором вопрос Джалил муаллима пробудил любопытство.

— Ну почему же, — неопределенно сказал Джалил муаллим, решивший ни за что полностью не раскрывать карт. — У Кисло­водска свои преимущества, у Баку свои.

— Да какие там преимущества, извините, — запальчиво пе­ребил его прокурор. – Баку, о чем говорить, прекрасный город. И жить в нем хорошо, и работать, но раз в год из него уезжать просто необходимо, и Кисловодск для этого самое подходящее место. А вон и мои идут, — сказал прокурор, заметив в толпе, выходящей из кинотеатра, жену и сына. — Всего вам доброго! А насчет Кисловодска мы как-нибудь в следующий раз погово­рим, надеюсь вас переубедить.

Они попрощались, и прокурор,  взяв под руку жену, скрылся в одной из боковых аллей, а Джалил муаллим глядел ему вслед, снисходительно усмехаясь.

В этот вечер Джалил муаллим задержался в парке дольше обычного. Он припомнил в мельчайших подробностях разговор с прокурором и никак не мог успокоиться. «И как притворяет­ся, — с горечью думал Джалил муаллим, — для чего притво­ряется, перед кем? Кисловодск ему нравится! Никогда в это не поверю! А прокурор-то хорош! Ишь ты, без курорта он не может. Баку его не устраивает. Эх!»

Джалил муаллим с досадой плюнул и отправился домой. По дороге он окончательно пришел к убеждению, что прокурор притворялся, так как про него доподлинно было известно, что он не дурак, а человек умный и свое дело знающий.

Джалил муаллим еще раз порадовался и похвалил себя за то, что, не опускаясь в разговоре до лжи и притворства, не вы­дал себя ничем. Кроме того, он решил оставшиеся дни в Кисло­водске, и в будущем в Баку, держаться от прокурора подальше, как от человека неискреннего и пытающегося подняться во мне­нии окружающих, прибегая с этой целью к недозволенным ме­тодам.

Никакими словами не описать волнение и душевный трепет, испытанные Джалил муаллимом при возвращении домой. Впер­вые ощутил он мудрость и радость, заключенные в древнем заклинании предков: «Да будем всегда мы в доме своем, с семьей своей», — провозглашенном, как только они переступили порог, Мариам ханум, строго придерживающейся на склоне лет традиций.

Оглядел он каждое дерево в саду, не пропустил его взгляд ни одной лозы, изнемогавшей в ожидании его под тяжестью на­литых гроздьев, ни одной грядки с поспевшими дынями, с го­рячей, растрескавшейся на солнце кожей, с раскрытыми порами, из которых струился аромат густой, смешивающийся с запахами тархуна ярко-зеленого, рейхана фиолетового и летних цветов — темно-красных, бледно-желтых и нежно-белых — в букет сладост­ный и благовонный, от которого кружило голову и теснило ды­хание.

Не сумел бы Джалил муаллим сказать, что за чувства одолели его, когда переступил он наконец порог своего дома. Может быть, схожи были они с теми, что испытывает перелетная птица, вер­нувшаяся домой после долгой зимы с дальней чужбины, где и солнце светило в полную силу, и ясные ночи были без замороз­ков, и с пропитанием не худо было — под каждым камешком червячок, за каждым листиком букашка, а все же не по душе все неродное – и дом строить не хочется, и семьей обзаводиться. И оставляется чужбина без сожаления — в день, когда зов крови срывает с места в свирепый, беспощадный к слабым перелет. И только на родине расправляются крылья и рвется из груди не всегда складная, но всегда радостная от безмерного счастья песня. 

О чувствах своих рассуждать он не любил, но, если бы в этот момент оказался рядом с ним понимающий человек, вполне возможно, сказал бы ему Джалил муаллим, что совер­шенно он счастлив оттого, что вернулся снова домой: понял он и почувствовал сегодня, что нигде, кроме как в этом доме, на этой улице, не может быть он счастливым и не сумеет по-дру­гому жить... Но где его найти, понимающего собеседника, достой­ного в такой возвышенный момент равного откровенного раз­говора.

Он ходил и ходил в одиночестве по двору, ходил уже бесцель­но, как лунатик, и никак не мог понять, что же это еще, кроме всего, что он уже видел и даже потрогал, сообщало всему его существу спокойствие и уверенность. Долго не мог понять, и только тогда, когда позвали его к первым пришедшим гостям, вдруг осенило — рокот, рокот котлов бани над головой, мерный и спокойный. Засмеялся Джалил муаллим и, улыбаясь, пошел в дом приветствовать своих гостей. Пришли соседи с поздравлениями по поводу приезда. Беседа затянулась за полночь. О Кисловодске отзывался Джалил муаллим сдержанно, не хвалил и не хаял, свое мнение выражать избегал, щедро используя в объек­тивном рассказе только факты. В одном месте не удержался, с пристрастием в голосе сообщил, что продаваемая в Баку прекрас­ная минеральная вода нарзан, почти столь же вкусная, как боржом или истису, в Кисловодске, где он специально несколько раз ходил ее пробовать в разное время дня в разные павильоны, представляет собой тошнотворное теплое пойло, от незначитель­ного употребления которого у человека появляется во рту стран­ный привкус и портится настроение.

С Кисловодска разговор перешел на события, случившиеся в отсутствие Джалил муаллима. Событий произошло много, и рассказ о них занял немалое время, но слушал он с интересом, без напряжения. Рассказали и главную новость — Рашид Наджаф-заде, сосед, живущий в доме напротив, обменяв квартиру, пе­реехал в Сумгайыт, где устроился работать там на каком-то предприятии. Рассказали, как Рашид сожалел по поводу отсутствия Джалил муаллима, хотел с ним посоветоваться, но потом все же сам решился, потому что ждать бы его не стали, а условия пред­ложили ему несравненно лучшие, чем в Баку, взяли его, несмотря на то, что он лишь техник, видимо, учтя стаж, на инженерную должность с приличной зарплатой. Квартира для обмена подвер­нулась тоже хорошая, в новом доме. И все же, выслушав столь благополучные сведения, чувствовал Джалил муаллим, когда за­молчали и смущенно переглянулись его соседи, что не досказы­вают они какие-то вещи, неприятные для них или могущие расстроить его. Попросил он их продолжить, и рассказали ему сосе­ди, что переехавший в квартиру Рашида человек, шофер такси по имени Манаф, никому из соседей не нравится, а говоря проще, после его появления житья на улице не стало. Ни совести нет у него, ни стыда. Почти каждый день напивается, а потом или на углу стоит, лезет к людям с разговорами, от которых душу воро­тит, или отправляется домой и начинает скандалить с женой, употребляя такие ругательства, гнусные и бесстыдные, какие знает не каждый самый последний негодяй-хулиган. И все это вечером и даже ночью, при открытых окнах по случаю лета, и женщины слышат, и дети. А еще страшнее, что и жена его, лачарка, в знании ругательств ему не уступает и в бесстыдстве то­же — проклятый голос ее пронзительный на четыре квартала разносится. Видно, в том же хлеву воспитывалась, что и муж. Ни дочери своей взрослой не стесняются, ни людей посторон­них.

В разгар одного из скандалов постучался к нему сапожник Давуд, вызвал наружу и попросил прекратить безобразничать. Так он на Давуда с палкой бросился. Давуд палку отнял и сов­сем уже собирался обломать ее об его голову, сбежавшиеся сосе­ди отняли, тоже ведь нехорошее дело, Давуд человек еще моло­дой, а этот подлец ведь не мальчик, семья у него, дети, говорят, взрослые в Сумгайыте работают — возраст такой, когда люди давно уже и уважением пользуются, и почетом. Ждали все приезда Джалил муаллима — как он решит, тому и быть. Джалил муаллим к такому серьезному делу отнесся соответственно и, пообещав какой-нибудь выход придумать, с соседями распро­щался.

Не понравились новые соседи Джалил муаллиму. После того как он услышал в первый раз площадную ругань, пришел Джалил муаллим в ярость и решил раз и навсегда: или прекратит новый сосед не позднее как со следующего дня это неслыханное хулиганство, или переселится с этой улицы — третьему не бы­вать! Нет, совсем не понравились они ему. И как они могут понравиться и кому, если обе женщины, и жена и дочь, целый день по улице перед домом слоняются, сидя на скамейке, семеч­ки грызут или разговаривают громко?

Спрашивается, что это за женщины, которым не стыдно сти­раное исподнее вывешивать в таком месте, что любому прохо­жему видно, и женское и мужское? И каким только несчастли­вым ветром их на эту улицу занесло?

На следующее утро в сопровождении двух уважаемых людей улицы отправился он к новому соседу. Попросил, чтобы вышли из комнаты и жена его, и дочь, и крепко поговорил с ним. На свое счастье, почувствовал Манаф сразу, что за человек Джалил муаллим: на глазах оробел, а потом и извиняться стал. Сопро­вождающие впоследствии рассказывали, что никогда они не слыхали, чтобы Джалил муаллим так резко с кем-нибудь разго­варивал.

И переменился человек. Конечно, пить и скандалить не бро­сил, но если пил, то соображения до конца не терял, по улице шел не качался, со всеми на улице здоровался, даже с незнако­мыми и посторонними прохожими, а скандал с женой затевал только после того, как наглухо захлопывал окна — застекленные рамы закрывал на запоры и ставни. На улицу пробивался теперь только невнятный шум. Так в духоте и ругался.

Часто на следующий день извинялся перед самыми уважае­мыми соседями, а уж если встречал Джалил муаллима, извинялся непременно. А через некоторое время и на женщин перестали внимание обращать, привыкли, пусть себе валандаются, если дома работы не находят. Кому какое дело, еще из-за чужих жен и дочерей переживать — своих забот хватает!

Со временем и разговаривать с ними стали. До близости, до дружбы никто из соседей их не допускал, но из дому не гна­ли, если мать или дочь забегали за нужной по хозяйству ме­лочью.     

Начали они с Джалил муаллимом здороваться. Первое время отвечал он на приветствия сухим кивком, а потом, заметив в их поведении кое-какие сдвиги к лучшему, стал здороваться, хоть и весьма сдержанно, но как полагается мужчине с женщиной — пер­вым и в голос.

А Дильбер, так звали девчонку, начинала улыбаться, как только он, возвращаясь с работы, выходил из-за угла. Дивился каждый раз Джалил муаллим платью на ней: девка почти на выданье, а платье на ней — на чучело лучше надевают. С запла­тами, выгоревшее и до того на ней тесное и короткое, что когда нагибается она или, подтянув подол, садится на низкую скамейку перед своими воротами, то лучше мужчине с нормальной нервной системой в ту сторону не глядеть. Смотрела она на Джалил муаллима всегда с улыбкой, и улыбка у нее была приятная, губы свежие, как и полагается девушке этого возраста, а влажные зубы мелкие, но ровные, и смотрела она, когда улыбалась, прямо в глаза, а во взгляде ее было что-то манящее и бесстыдное, что совершенно не удивительно для дочери таких родителей, как ее.

Если же шла она в этом платье против ветра, видел ее всю Джалил муаллим: когда налетал норд, ложилось оно на ее теле ровным тонким слоем, облегая все линии, подчеркивая и выде­ляя все, что есть главного в теле молодой женщины. А когда вдруг вышла она, откинув назад голову, с распустившимися на ветру волосами, прикрыв ладонями глаза, из тени на солнце, — показалось ему на миг, что идет она навстречу в ярком солнечном свете, насквозь пронзившем тонкую ткань платья, обнаженная, улыбаясь ему своей обычной улыбкой.

Отвернулся Джалил муаллим в смущении и забыл поздо­роваться с ней. Решил сказать ее отцу, чтобы присмотрел за дочерью, приодел бы ее как следует, а потом раздумал: очень уж неприятным был отец ее Манаф, да и мать тоже.

Яблоко от яблони далеко не укатится, как сказано… Значит, так тому и быть.

А Манаф, несколько раз встречая его на улице, пытался разговор затеять, в гости навязывался, упоминая о своем умении в нардах, но Джалил муаллим все эти попытки пресекал неза­медлительно.

А однажды, когда Джалил муаллим совершал обход двора после работы в ожидании обеда, увидел ее на тутовом дереве. Она его увидела раньше и моментально скатилась с дерева, ра­зорвав платье снизу до самого пупка. Стояла она перед Джалил муаллимом, руками стягивая разодранное платье, улыбалась ему в лицо губами, влажными от красного сока тута, и в смущенной улыбке ее он увидел и просьбу и покорность.

Все это Джалил муаллим увидел, прежде чем круто повер­нуться и пойти к дому, увидел за несколько мгновений, понадо­бившихся ей для того, чтобы срывающимися руками стянуть на коленях и животе платье, под которым Джалил муаллим увидел, и она поняла, что он увидел, почти все ее тело с нежной розо­вой кожей, на котором ничего больше, кроме этого разорванного платья, не было.

Пообедал Джалил муаллим в полном молчании. Обдумывал он, в каких выражениях скажет жене, чтобы не пускала она больше в дом новых соседей. Не мог позволить Джалил муаллим, чтобы ходили к нему в дом, где вдобавок растет дочь, жена и дочь такого человека, как Манаф. Но в тот день так и не ска­зал Джалил муаллим ничего жене.

Три дня ходил он, удивляясь и сердясь на себя за свои коле­бания, дело было абсолютно ясное и правильное, а то, что оби­дятся они, — пусть, заслужили. Так он все это и сказал жене, зная, что, как бы ей не было неприятно, ослушаться не посме­ет, — ноги тех больше в его доме не будет.

Но один еще раз они все-таки к нему пришли. В тот день, когда умерла Мариам ханум...

Скончалась Мариам ханум вечером, когда Джалил муаллнм уже вернулся с работы. Болела она месяца два. Начались у нее боли в груди спустя некоторое время после приезда с курорта, но продолжала она помогать невестке по дому, за внуком следи­ла и сердилась, если уговаривали ее прилечь отдохнуть. Послед­ние две недели лежала неподвижно, не в силах была руку под­нять. Исхудала за эти дни чрезвычайно, прямо прозрачная вся стала, морщилась от ставшей уже нестерпимой боли в груди и негромко стонала, если думала, что в комнате никого нет. Вы­зывал Джалил муаллим к матери лучших врачей, пригласил са­мого известного профессора, но все они говорили в один голос, что не существует никакого средства, с помощью которого мож­но было бы удержать Мариам ханум в этом мире. Удивляло это Джалил муаллима и приводило в отчаяние. Никак не укладывалось в голове, как же это так: человек ведь не в аварию попал смертельную, и в пожаре не горел, и крыша на него не обрушивалась, и возраст такой, что ему жить и жить в доме сы­на, который матери самый лучший уход обеспечит, любое лекарство достанет… Заболел человек не в войну, в мирное время, а никто ему на помощь прийти не может. Погибает человек на глазах, а ты ничего сделать не в состоянии. Все как во сне кошмарном.

Выписывали врачи всякие обезболивающие лекарства и уходили.

Лежала Мариам ханум вовсе бесчувственная, но в последний день пришла в себя, и даже боль ее отпустила. Умерла в полном сознании, попрощавшись с сыном и домочадцами. Слушал Джалил муаллим, онемев от горя, мать, говорившую ему с доброй улыбкой на обескровленном лице, что уходит она из этого мира со спокойной душой, что была она счастливой и что гордится она сыном своим Джалилом и будет молиться за него и там, куда уходит без страха и робости.

Вспомнила мужа покойного, с которым прожила короткую, но радостную совместную жизнь, и безвременно умершего в ту же проклятую войну сына Таира. Завещала Джалил муаллиму, чтобы он продолжал к единственному брату Симургу относить­ся с любовью и заботой, помогал бы ему во всем и чтобы жили всегда вместе, никогда не расставаясь, одной семьей, ибо не зря сказаны слова мудрые и вещие, что погибнет дом, разделивший­ся изнутри.

Похоронил Джалил муаллим мать, как и просила она, рядом с родителями ее, покоившимися под тяжелыми памятниками-надгробьями из черного мрамора. Последним бросил горсть земли на холмик, выросший над тем страшным местом, куда только что опустили тело Мариам ханум, и дал себе слово поста­вить ей через год, после того, как осядет земля, памятник и посадить деревья, чтобы покоилась Мариам ханум вечным сном под их прохладной сенью.

Пока стоял Джалил муаллим с прижавшимися к нему плачу­щими женой и детьми и глядел невидящими глазами на могилу, уложили на нее родственники, соседи и сослуживцы многочис­ленные венки, и скрылась могила под холмом из живых цветов. А траурные шелковые ленты с надписями сняли с венков и ак­куратно свернули в один клубок, чтобы позже узнала семья по­койной имена всех, кто почтил скромно память Мариам ханум.

С этой же благой целью дали объявление в городские газе­ты с выражением соболезнования по поводу безвременной ут­раты.

Почувствовал в эти дни скорби Джалил муаллим, что не одинок он — каждый вечер приходили люди, чтобы разделить его горе, не оставить его один на один с тяжелыми мыслями.

Устроил Джалил муаллим после похорон поминки. Свыше ста человек собралось за столами, расставленными в ряды в комнатах и во дворе. Подавался за поминальным столом в боль­ших блюдах политый обильно маслом с растворенным в нем шафраном сваренный из самого лучшего риса плов с тремя по­даваемыми отдельно приправами — из баранины с каштанами; из курятины, запеченной в яичном омлете с кислым соусом из алычи; из рубленого мяса, перемешанного с кишмишом и хур­мой, с имбирем и разными душистыми специями.

В других блюдах подносилась долма из жирного мяса с ри­сом, завернутых в тщательно отобранные при жизни самой Мариам ханум молодые виноградные листья и ею же заготов­ленные впрок в больших стеклянных банках со специальным раствором, позволяющим храниться листьям не портясь весь год до следующего лета. К долме подавались чаши с кислым молоком, с натертым и размешанным чесноком и без него. И; зелень на столе была разная и свежая: мелкая краевая редиска молочной спелости, молодой тархун, очищенный от жестких сте­бельков, кресс-салат, зеленый лук и рейхам, самая отборная зелень на любой вкус. В кувшинах и графинах подавали к еде прохладный розовый шербет, в меру подслащенный, утоляющий жажду.

А после того как столы были убраны, подали крепкий, по всем правилам заваренный чай и к нему нарезанные лимоны, и в плоских тарелках янтарную халву, посыпанную корицей.

Давал поминки Джалил муаллим и на третий день, и на седьмой, и в последний раз — на сороковой. Неукоснительно делал все, что полагается, для того чтобы должным образом почтить память незабвенной матери Мариам ханум.

В каждодневных трудах и заботах постиг он глубокую муд­рость бесчисленных поколений предков своих, придумавших и сохранивших обычаи, могущие показаться ненужными и бес­смысленными человеку недалекому, тщательное выполнение ко­торых только и позволяет, в суете и хлопотах, в окружении лю­дей, временами забывать о вечной утрате единокровного существа — горе, страшнее и мучительнее которого не знал весь род людской за долгое время своего существования.

Приходили помогать жене Джалил муаллима все соседки. Приходила и жена Манафа с дочерью. Несколько раз видел он Дильбер: то на кухне, то во дворе встречался с ее взглядом, печальным и вроде бы удивленным, но жене по поводу этих возобновившихся хождений, конечно, ничего не сказал, потому что должны быть открыты двери дома в трауре для каждого, кто пожелает прийти в него. И даже с Манафом, регулярно при­ходившим первые семь дней каждый вечер, а потом на протя­жении сорока дней в каждый четверг, разговаривал Джалил муаллим без видимого неудовольствия.

Все свои сбережения до единой копейки потратил Джалил муаллим в эти сорок дней. Потратил без всякого сожаления, в твердой уверенности, что не подобает ему экономить в столь святом и важном деле. Полагал Джалил муаллим, что уровень и тщательность выполнения этого обряда очень точно отличают людей порядочных и заслуживающих уважения и одобрения окружающих от других — без роду и племени и в большинстве своем беспутных.

Деньги, скопленные им для брата, он не тронул, справедливо рассудив, что Симургу, пока он встанет твердо на ноги, они просто необходимы. А сам он в них не нуждается совершенно и в будущем отложит столько же и больше; слава богу, жив он и здоров, и дела служебные идут как надо.

Симургу о смерти матери сообщать не стал, не хотел рас­страивать и омрачать жизнь находящемуся на чужбине брату, которому оставалось служить еще три месяца.

Ожидал приезда брата с нетерпением. Сам покрасил стены в его комнате клеевой краской и даже нанес на них при помощи трафарета незатейливый рисунок. Очень нравилось Джалил муаллиму возиться и с ульями — пожалуй, не в меньшей степени, чем работать в саду. Подходил к ним Джалил муаллим первое время, покрываясь с головой специальной защитной сеткой, а потом признали его пчелы и подпускали к себе без всякой сетки. Все же изредка жалили, даже спустя долгое время. Старый па­сечник, продавший Джалил муаллиму ульи, объяснил ему, когда тот обратился за консультацией по этому и другим вопросам пчеловодства, что пчелы чувствуют, когда подходит к ним чело­век со злостью, раздраженный. Чувствуют непостижимым обра­зом и не любят этого, вот тогда-то и жалят даже хозяина.

Никак не мог вспомнить Джалил муаллим, в каком настроении он подходил к ульям в те разы, когда его жалили пчелы, и не очень поверил старику, тем более что пчелиные укусы его не очень огорчали: слышал Джалил муаллим от людей, что от пче­линого яда для человеческого организма только польза.

Все шло своим чередом и на работе и на улице. Жил Джалил муаллим нормальной приятной жизнью, к которой он привык, и другой не желал. Сохранялось в этот период у него посто­янным хорошее ровное настроение, получал удовольствие от работы и от дома, и от всего, что давал ему окружающий мир.

Он не особенно рассердился, когда пришел к нему как-то ве­чером Манаф. Сразу объяснил, что пришел по делу, и попросил взять дочь его на какую-нибудь работу во вверенном Джалил муаллиму почтовом учреждении. Почтительно просил в помощи не отказать. Джалил муаллим, подумав, сказал, что на почте у него свободного места нет, но обещал переговорить со своим хорошим приятелем, заведующим соседней аптекой, что на улице Чадровой.

После первого дня работы Дильбер в аптеке Манаф пришел к Джалил муаллиму со всей своей семьей. Очень благодарил и сам, и его жена.

Дильбер была в новом платье, с гладко причесанными воло­сами под розовой лентой, такой он ее и не видел никогда, смотре­ла на Джалил муаллима с восторженной улыбкой на раскраснев­шемся лице и тоже поблагодарила его, смущаясь и запинаясь на каждом слове. Принесли они и подарки – серебряную сахарницу со щипцами и букет роз.

Джалил муаллим сказал, что он устроил Дильбер на работу в аптеку, где заведующим работает очень приличный человек, не ради Манафа и его семьи, а выполняя свой долг, обязываю­щий его помочь каждому человеку вступить на правильный путь.

Говорил Джалил муаллим с ними хоть и сдержанно, но впол­не доброжелательно. Серебряную сахарницу со щипцами Джалил муаллим вложил в руки Манафа, когда они встали уходить. Манаф попробовал было запротестовать, но сразу же замолчал, после того как Джалил муаллим посмотрел на него взглядом, употребляемым им в тех случаях, когда надо было напомнить человеку, что он забывается, и поставить его на подобающее место. За розы же Джалил муаллим поблагодарил.

Пришел наконец и тот счастливый день, о наступлении ко­торого мечтал столько времени Джалил муаллим. На вокзал он приехал за час до прихода поезда. Прижал Симурга к груди и долго не отпускал, чувствуя, как захлестывает его долгожданная радость, ощущая, как заполняется с каждым мгновением объя­тия образовавшаяся где-то совсем близко под сердцем три года назад пустота; держал в объятиях брата, самого любимого и близкого человека на земле, и словно пил из животворного род­ника, возвращающего жизнь и удесятеряющего силы.

С вокзала поехали на кладбище, бросился там Симург на могилу матери и заплакал в голос, навзрыд, захлебываясь по-детски в слезах.

Не мог Джалил муаллим никак успокоить брата, а потом, в первый раз после похорон, заплакал и сам, и принесли слезы ему ясность в сердце и легкость.

Весь вечер рассказывал Симург брату, не спускающему с него счастливых глаз, невестке и племянникам, и гостям, при­шедшим поздравить братьев, о своем житье-бытье в армии, о красивом местечке, где находилась его часть. Интересно расска­зывал, часто употреблял слова, которых присутствующие до сих пор не слыхали и по этой причине значение их не понимали совсем или частично.

После ухода гостей Джалил муаллим, подождав, пока легли спать жена и дети, поговорил с братом. Первым делом отдал ему свой подарок — сберегательную книжку, выписанную на имя Симурга с четырьмястами пятьюдесятью рублями на счету.

Симург был тронут чрезвычайно, посмотрел на старшего брата с любовью во взгляде, но сказал, что денег этих не возь­мет, так как Джалил муаллиму, человеку семейному, они нужнее, сам он обойдется, тем более что из армии вернулся с деньгами. Даже после того, как купил кое-какие гостинцы и подарки и потратил в пути, у него осталось семьдесят рублей, их ему на первое время вполне хватит.

Джалил муаллим на него прикрикнул с деланной грозной строгостью в голосе и, несмотря на сопротивление, засунул сбер­книжку в нагрудный карман гимнастерки брата. И взял с него слово, что тот потратит эти деньги на одежду и все остальное, нуж­ное человеку, начинающему новую жизнь.

Покончив с этим приятным делом, спросил Симурга о его планах. Спросил, горя желанием посоветовать что-нибудь полез­ное, а также узнать заранее, где он может помочь Симургу сам, а где через свои связи и влияние. Готов был ради брата обратиться с любой просьбой Джалил муаллим к кому угодно, и даже к человеку, у которого никогда не попросил бы ничего для себя.

Спросил Джалил муаллим, будет ли Симург поступать на будущий год в институт, как собирался перед уходом в армию, спросил, собирается ли брат до начала экзаменов поработать, и если собирается, то где. Спросил и стал ждать ответа Симурга. О планах в личной жизни, скажем, о женитьбе или близких к ней делах, по врожденной щепетильности спрашивать не стал, захочет брат — сам скажет.

Сказал Симург, что насчет института он еще подумает, но что точно на будущий год поступать никуда не будет; возможно, впоследствии, когда окончательно встанет на ноги, начнет учиться, но только заочно, в очный институт он не пойдет — не только потому, поспешил он прибавить, что придется жить на содержании у брата, а потому, что не тянет его несамостоятель­ная студенческая жизнь, вышел он из этого возраста и теперь хочет пожить, как подобает взрослому человеку.

Расстроило Джалил муаллима намерение Симурга в отноше­нии его давней мечты — получения высшего образования, точнее, отсутствие этого намерения, но спорить он не стал, твердо на­деясь со временем уговорить брата, не понимающего по молодости значения высшего образования для человека, желающего добиться в жизни приличного положения.

В отношении работы Симург сказал, что пойдет работать по специальности — в армии выучился он на шофера, овладел этой профессией хорошо, получил удостоверение водителя первого класса, дающее ему право работать на автотранспорте любого типа и любой мощности, а также на специальных машинах — «Скорой помощи», оперативных милицейских и пожарных.

Поморщился Джалил муаллим: не так представлял он себе жизнь брата, не думал, что Симург, которого он в мечтах видел не иначе как врачом и у которого, в конце концов, есть среднее образование, будет работать, как его сосед пьяница Манаф, шофером. Но любой честный труд почетен, в этом Джалил муаллим был уверен всегда, и поэтому промолчал, опять же надеясь, что со временем удастся уговорить Симурга выбрать поле деятельности более соответствующее положению семьи, вы­пестовавшей и воспитавшей его, а также снабдившей фамилией, заслуженно пользующейся среди людей прекрасной репутаци­ей, и именем, от чьего владельца только и зависело — станет ли оно в будущем произноситься с таким же уважением, как ныне произносится имя Джалил муаллима.

А насчет своих личных дел Симург сказал приблизительно то же самое, что и насчет учебы: сказал, что пока не начнет зара­батывать так, чтобы содержать безбедно жену и детей, о же­нитьбе он даже и думать не хочет.

Пожелал брату Джалил муаллим доброй ночи, первой ночи под отчим кровом после долгого отсутствия, пошел и сам лег, несколько раз вздохнул, прежде чем заснул, по поводу быстро­течности времени, превратившего брата из юноши с мягким овалом лица, каким он был до ухода в армию, в молодого силь­ного мужчину с волевыми складками, появившимися на выбри­тых щеках по обеим сторонам рта, со взглядом, который стано­вился временами тяжелым и жестким.

Не на машине «Скорой помощи», не на пожарной или мили­цейской, на что он имел полное право как шофер первого класса, и даже не на такси стал работать Симург. Сел он за руль тяже­лой грузовой машины, принадлежащей автобазе, занимающейся междугородными перевозками. Работал много и с охотой. Уез­жал из дому на неделю, на десять дней, возвращался выбившимся из сил, исхудавшим и бледным от частых бессонных ночей в пути, но неизменно веселым, с подарками для детей и невест­ки. Привозил каждый раз непременно подарок и для брата. И не какой-нибудь, по которому сразу видно, что куплена вещь случайно, лишь бы подарить, а что — неважно. Подбирал по­дарки Симург брату со вниманием, с учетом его вкусов и же­ланий.

Каждый раз трогал Симург любящее сердце брата, очень недовольного им за его непослушание при выборе работы, но переживающего молча, ничем этого внешне не выражая, лишь изредка спрашивая, долго ли еще Симург собирается вести цы­ганский образ жизни. В те дни, когда Симург находился дома, недовольство не мешало Джалил муаллиму следить за отдыхом и питанием брата. Силы у Симурга восстанавливались быстро, и уже на второй день после приезда возился он вместе с Джалил муаллимом в саду или развлекал всех в доме рассказами о смешных приключениях, непременно случающихся с ним в каж­дой поездке.

Говорил Симург, что работа ему очень по душе: дает воз­можность и места новые повидать, и с людьми познакомиться, что тоже не последнее дело, можно заработать хорошие деньги, конечно, если ты человек неленивый, смекалистый и в своей профессии мастер.

Зарабатывал Симург прилично, тратил деньги легко, щедро угощал не чаявших в нем души друзей. Доходили до Джалил муаллима слухи, что видят часто брата в ресторанах, выслуши­вал он это, умело скрывая огорчение, давал понять, что прекрас­но об этом осведомлен, так же как и об остальных делах млад­шего брата, не предпринимающего ничего без предварительного согласия и одобрения Джалил муаллима. Стал Симург хорошо одеваться, глядя на него, можно было подумать, что этот высо­кий красивый парень в модном, ладно сидящем на нем костю­ме — какой-то корреспондент, или комментатор телевидения, или даже футболист команды мастеров класса «А».

А спустя месяцев шесть-семь после поступления на работу в грузовую автобазу, выбрав момент, когда остались они в ком­нате наедине, вытащил Симург из кармана деньги — четыреста пятьдесят рублей и, тепло поблагодарив брата за заботу, про­тянул их ему.

— Я же не в долг их давал, — сказал Джалил муаллим, — я подарил их тебе.

Тогда Симург вытащил из кармана сберегательную книжку и раскрыл ее на странице, удостоверяющей, что владелец ее бо­гатств своих не только не растратил, а значительно приумножил, доведя их до шестисот пятидесяти рублей.

— Видишь, — сказал Симург Джалил муаллиму, настроение у него, как всегда, было хорошее, и он улыбался приятной для брата, всегда доброй и почтительной улыбкой, — я себя не оби­жаю. Бери свои деньги со спокойной душой. Спасибо, что выру­чил. А если будут тебе нужны деньги, ты только скажи мне. Очень я тебя прошу!

Похвалил Джалил муаллим Симурга, сказал, что Симург молодец, стоит на правильной дороге, как и полагается мужчи­не, который чего-то хочет добиться в жизни. Сказал, что на деньги, возвращенные Симургом, он совершенно не рассчитывал ни ныне, ни в будущем, так как давал он их ему от всего сердца, и принимает их только потому, что отдает Симург не от последнего.

Говорил все слова эти Джалил муаллим, искренне радуясь
успеху брата и по великодушию даже не напоминая на сей раз
о своем желании видеть Симурга на другой, более спокойной и
солидной работе.                 

Но почему-то без всякого удовольствия взял деньги Джалил муаллим, которые он ко­пил для брата в течение трех лет, думая, что будет у него в них крайняя нужда, и которыми он, судя по сберкнижке, ни разу не воспользовался.

Вспомнилось, что без малого сорок раз посетил он сберкассу, для того, чтобы иметь возможность, как и полагается старшему в семье, вручить брату в первый день приезда свидетельство заботы о нем и внимания.

Вспомнил, как вернул ему деньги Симург, вернул с легкостью, видимо, с такой же, с какой они ему достались. Вздохнул и попы­тался отогнать откуда-то наползающее смутное предчувствие вступления его жизни в какой-то новый период, необычный и странный. Но не сумел тогда Джалил муаллим, при всей дально­видности и проницательности, угадать, что принесет ему и его близким это новое, наступление которого Джалил муаллим угадал в тот день обостренным чутьем.

Неприятную весть получил он в своем кабинете в то время, когда мысленно решал конкретные задачи дальнейшего улучше­ния работы почтового отделения. Работало отделение хорошо, довольны были подписчики и посетители, и получало это соответствующую оценку в министер­стве: ставили на совещаниях отделение в пример другим, непременно и справедливо отмечая при этом, что в успехе, достигнутом коллективом в деле обслуживания населения, значительные за­слуги бессменного руководителя его Джалил муаллима. Но не кружил успех голову Джалил муаллима, усвоившего из опыта своей работы на почте, что не существует в этом мире предела для усилий в процессе формирования совершенного, ускользающего даже от человека, приблизившегося к нему вплотную. Всегда напоминал себе о том, что остановиться в нынешнее стремитель­ное время, довольствуясь сделанным, означает отставание, и не щадил на работе своих сил и умения.

От размышлений его отвлек приход Мамеда Бабанлы, вот уже около двадцати лет работающего в отделе посылок. По вы­ражению его лица и по тому, как он тщательно закрыл за собой дверь, Джалил муаллим сразу понял, что случилась неприят­ность, но не сумел представить ее размеров.

Мамед молча подошел к столу и положил перед Джалил муаллимом вечернюю городскую газету, сложенную так, что сразу бросилось в глаза набранное крупным шрифтом название статьи «Автодельцы и длинный рубль» и подзаголовок, удостоверяющий принадлежность статьи к фельетонному жанру, наиболее чтимому и часто читаемому Джалил муаллимом.

Джалил муаллим читал статью и почти физически ощущал, как рушится и идет прахом все, чего он добился в жизни с таким трудом, потратив на это долгие годы, не имея никакой поддержки, рассчитывая только на свои силы.

Статья была о Симурге.

Если говорить точнее, не только о Симурге — упоминались в ней, и не в малом числе, и другие люди. Но свою фамилию Джалил муаллим увидел в нескольких местах. Фельетон был написан автором, чья манера письма и умение делать выводы в конце каждой статьи, и сами выводы чрезвычайно импонировали Джалил муаллиму и всегда вызывали в нем согласие и единомыслие. И на этот раз автор остался верен себе — доступным и простым языком, умело и вовремя используя обличительные факты, он рассказал историю деятельности и разоблачения группы недо­бросовестных людей, которые, воспользовавшись преступной близорукостью и халатностью руководителей грузовой автобазы, занимались темными махинациями, совершали левые рейсы с грузами овощей и фруктов в северные районы страны, получая за это суммы, многократно превышающие самые максимальные, предусмотренные в вознаграждение за аналогичную деятельность трудовым законодательством.

В конце автор, как всегда, выразил уверенность, что героев фельетона постигнет возмездие, и просил широкую обществен­ность присмотреться к среде, из которой появляются вышеназ­ванные и подобные им преступники-стяжатели.

Тяжело было Джалил муаллиму читать фельетон. Очень тяжело. Знал он, что не заслужил такого несчастья, ничем не заслужил, и почувствовал к себе жалость. Нельзя же бить чело­века так жестоко и неожиданно, и какого человека! Его, Джалил муаллима. За что?

Припомнил теперь Джалил муаллим мелкие события послед­него месяца, на которые не обращал внимания по занятости, а также по причине неограниченного доверия к брату.

 Только теперь понял, почему за последний месяц ни разу не уехал Симург в поездку. Ведь в фельетоне прямо сказано, что как раз месяц с небольшим назад и были у него отобраны права бдительным автоинспектором.

И еще стало обидно Джалил муаллиму, что не рассказал ему ничего брат о случившемся и узнает он о происшедшем в его семье, в его доме через городскую прессу. Отчетливо понял в этот момент Джалил муаллим, что одним махом кладет конец сегодняшний номер вечерней газеты его влиянию и уважению к нему на улице, пачкает несмываемой прочной краской до сих пор безупречную фамилию.

Поднял   Джалил муаллим   голову,   увидел   Мамеда   Бабанлы, стоящего перед ним, о присутствии которого он совершенно за­был, и снова опустил ее. Посмотрел Мамед еще некоторое время на склоненную го­лову своего заведующего и огорченно вздохнул. Давно началось их знакомство — бегал в те времена Джалил муаллим с пачкой газет, основным содержанием которых были сообщения о поло­жении на фронте и в тылу, а сам Мамед только начал работать после госпиталя, где залечили ему раны. Ежегодно устраивал Мамед веселое угощение в день, длинно и высокоторжественно называемый им «днем чудесного возвращения к жизни». Нико­му не рассказывал Мамед о том дне, когда случайно нашли на берегу в темноте санитары стремительно отступающей медчасти его утратившее все признаки жизни тело и на катере перебро­сили в полевой госпиталь.

Никому не рассказывал он и о том, что пережил в долгие часы, прежде чем потерять сознание...

Припадая на правый бок, проворно сновал Мамед от окошечка к сто­лу с весами, неутомимо упаковывая и выписывая квитанции пра­вой рукой с уцелевшими большим и указательным пальцами, ко­торая скорее походила на рачью клешню, чем на приличествую­щую человеку обыкновенную пятерню.

Советовались люди с бывалым фронтовиком Мамедом, прежде чем забить ящик с теплыми вещами, и говорил он слова одобрения и похвалы посетителю, купившему их на последние деньги для родного человека на фронте. Шли посылки первые семь-восемь месяцев одним потоком в направлении из Баку на запад, и пахло от них чесноком, луком и колбасой, вяленой ры­бой и прочим съедобным.

Относился Мамед к Джалил муаллиму неизменно хорошо, правда, были и легкие перебои в их отношениях, неизбежные при совместной работе, но несущественные и следа в памяти обоих не оставившие. Крепко уважал Джалил муаллима за са­мостоятельность и деловитость. Поражала Мамеда в нем, еще в подростке, неутолимая жажда во что бы то ни стало выбиться в люди. И вместе с тем частенько усмехался без злости Мамед, наблюдая в первые дни назначения заведующим, а изредка и потом, степенные и вельможные манеры Джалил муаллима.

А сейчас стоял Мамед перед Джалил муаллимом молча и жалел его, а когда поднял заведующий голову, то были в его глазах растерянность и боль, что равносильно для Мамеда не высказанной вслух просьбе о немедленном совете и помощи.

— Подписку на вечернюю газету объявят только со следую­щего года, — медленно сказал Мамед, осторожно подготавли­вая Джалил муаллима. — В министерстве обещали, что на бу­дущий год, наконец, можно будет подписаться...

— При чем здесь подписка? — надтреснутым голосом спро­сил Джалил муаллим. — Неужели ты думаешь, что я сейчас могу думать о подписке?

— А нигде в правилах не сказано, сколько номеров может купить один человек, — продолжал медленно Мамед. — Один человек может купить много, скажем, весь тираж, отпущенный в эту субботу на район, а другой в этот день, с кем не бывает, останется без газеты. А можно и по другим районам поездить, слава богу, все продавцы в киосках знакомые. И машина есть.

Скользнул Мамед взглядом по лицу Джалил муаллима и увидел на нем ожидание и расцветающую теплыми красками надежду.

— Тираж нашего района я весь задержал. Попросил Самедова, он оставил у меня в отделении, оказывается, всего пять тысяч номеров. А в киосках других районов начнут продавать «вечёрку» минут через сорок, час. И нам же все районы ни к  чему — только на 7-ю Параллельную бы успеть и к Бешмертебе.

Дальнейшее происходило словно в тумане — покорно пошел Джалил муаллим за Мамедом и сел в машину. Заехали сперва в сберкассу, где взял он двести рублей, затем объехали несколь­ко киосков — машина с забившимся в уголок Джалил муаллимом останавливалась, не доезжая до киоска полквартала, Мамед вел со знакомым киоскёром какие-то переговоры, а затем воз­вращался с очередной пачкой газет. Несколько раз хотел Джалил муаллим ска­зать ему вслед, что надо немедленно вернуть все газеты для немедленной распродажи и что он не желает использовать в личных интересах служебное положение. Он хотел остановить Мамеда. Но не остановил. А напротив, молча, не прерывая, слушал рассуждения Мамеда, утверждавшего на всем протяже­нии этой мучительной поездки, что раз в жизни любой гражданин имеет полное право купить десять тысяч номеров газеты, если расплачивается немедленно и наличными, а не пытается взять их по перечислению и за государственный счет, как это наверняка сделал бы какой-нибудь ловкач.

Он говорил весело, искренне, не придавая происходящему никакого значения, и Джалил муаллиму на несколько мгновений показалось, что прав Мамед: ничего плохого не делает он, в конце концов покупает газеты на свои собственные деньги. Но долго еще мучила его после этого дня мысль о том, что принял он участие в каком-то пусть не преступлении, но в высшей степени недостойном деле и много должен теперь приложить усилий и стараний в дальнейшей жизни, чтобы получить право забыть об этом дне.

Домой Джалил муаллим вернулся, когда стемнело. С по­мощью Мамеда перенес во двор пачки газет и выложил их в ряды в дальнем углу веранды, строго-настрого запретив жене и детям дотрагиваться до них.

Мамед, пообедав, просидел до позднего вечера и ушел, окон­чательно удостоверившись, что ни один из соседей фельетона не прочитал, о чем убедительно свидетельствовало отсутствие во­просов у тех, кто нашел нужным посетить Джалил муаллима в этот пригожий субботний вечер.

Давно уже ушел Мамед, улеглись дома все спать, а Джалил муаллим сидел, не зажигая света, на веранде и, облокотившись на перила, готовился к решительному и неприятному разговору с неизвестно где задержавшимся Симургом. Долго ждал, а по­том заснул, убаюканный успокаивающим рокотом котлов в сочетании со столь же приятным для слуха звоном сверчков в дво­ровом саду, не выдержав утомления и треволнений этого дня.

Проснулся Джалил муаллим от тихого прикосновения к пле­чу. Он открыл глаза и увидел в мягкой полутьме веранды лицо брата.

— Добрый вечер, — негромко сказал Симург.

Джалил муаллим смотрел на него, еще не совсем очнувшись после долгой дремы, пребывая несколько мгновений в состоянии, чрезвычайно редко выпадающем по милости скупой природы на долю человека, когда ни одна мысль не занимает его разума и он какие-то никем не измеренные частицы времени восприни­мает окружающий мир, ни о чем не думая и не вспоминая. Джалил муаллим испытал чувство мягкой умиротворяющей радости оттого, что увидел брата. Она шла к нему от Симурга, почти  ощутимо передаваясь через мягкий теплый воздух, через рассеянный свет уличного фонаря, бледными неровными бликами пробивающийся сюда сквозь неподвижную густую листву. Он ощутил радость, и она исторгла из него короткий смех, исходя­щий как будто из глубины груди.

— Ты так хорошо спал, Ага-дадаш, — сказал Симург, не уби­рая с его плеча руки, — что я не хотел тебя будить.

— Давно ты пришел?  — спросил Джалил муаллим.

— Только что. Я арбуз принес, ты не вставай, я сейчас его нарежу и принесу.

Они ели сладкий прохладный арбуз, и Джалил муаллим обдумывал, с чего начать ему серьезный разговор с Симургом. Он вымыл руки и, подождав, пока Симург уберет со стола и выбросит корки, включил свет. Он молча подвел Симурга к пачкам газет, разложенным в углу веранды.

— Откуда это? — спросил Симург, во все глаза глядя на не­виданное скопище газет.

— Я, — сказал Джалил муаллим, — это я объехал киоски и, сгорая от стыда, скупил все номера сегодняшней газеты.

— Зачем? – спросил Симург. — Для чего тебе столько? — И Джалил муаллим услыхал в его голосе удивление. — Ты вот эту газету купил, с фельетоном, что ли? Вот же есть. Я купил одну.

Симург  достал   из кармана  измятый   экземпляр   одного  из нескольких тысяч себе подобных на полу, не имеющих в своем числе, в отличие  от  самой   низкопроцентной  лотереи,  ни  одного счастливого номера.

— Неужели мне надо тебе объяснять это? — с горечью ска­зал Джалил муаллим. Ему стало обидно оттого, что Симург даже не понял, на что пошел Джалил муаллим во имя интересов семьи, доброго имени Симурга и своего. — Нам надо поговорить.

Они поговорили. Симург сказал, что у него были большие неприятности и что с работы ему пришлось уйти. Права вернули, но уволить уволили. Он знал, конечно, что участвует в незакон­ных махинациях, но активного участия в них не принимал, просто выполнял сверхурочные рейсы и держал язык за зубами, плати­ли очень здорово. К суду его привлекать не будут, учли то об­стоятельство, что в подложных путевках его руки нет, а также безупречное прошлое и прекрасные характеристики из армии.

Он сказал, что ни о чем Джалил муаллиму не рассказывал после того, как стряслась беда, конечно, не потому, что считал брата чужим, а просто не хотел расстраивать его.

— Теперь ты понял, что я был прав, когда просил тебя не идти шофером? Помнишь, как я тебя просил? Сейчас не было бы этого позора!

— Какого позора? Я не украл и никого не убил, ну, попал в неприятность, — сказал Симург. — Случилось... С кем не бы­вает.

— Ты бы обо мне подумал? — спросил Джалил муаллим. — О людях, которые знают нашу семью?

— О соседях, что ли? — вспылил Симург, и в первый раз в его голосе послышалось раздражение. Джалил, что ты мне о них сейчас говоришь? Какое мне дело до всех наших знакомых?

Они говорили еще долго, но Джалил муаллим чувствовал, что Симург слушает его не то что непочтительно или невнима­тельно, а с каким-то странным выражением на лице, как будто все, что говорит Джалил муаллим, давно ему известно и кажется не очень интересным. Правда, в конце концов он согласился во всем с братом, согласился и пообещал устроиться на другую работу, не шофером. Но согласился как-то вяло, почти небреж­но, думая о чем-то своем.

— Может быть, я тебе могу чем-нибудь помочь? — спросил Джалил муаллим и сразу же и надолго пожалел, что задал Симургу этот вопрос.

— Ты? — с непередаваемым удивлением спросил Симург. Он поднял голову и внимательно посмотрел на Джалил муаллима с неуловимой улыбкой, пробежавшей по губам. — А чем ты мо­жешь помочь мне?

— Подумать надо, — после паузы сказал Джалил муаллим. – Надо подумать. — Он не находил слов и потер рукой лоб, пы­таясь связать разноцветные, пестрые нити мыслей, содранные каждая со своей катушки и разорванные в нескольких местах интонацией, прозвучавшей в голосе Симурга. — Подумать надо.  Посоветоваться...      .                

— Не надо ни с кем советоваться, Джалил, — мягко сказал Симург. — Я же не маленький, сам устроюсь. Ты не беспокойся, все будет хорошо. Ладно? — Он подождал ответа, но брат лишь молча кивнул. — Я уже кое-что надумал. Выясню как следует и все тебе расскажу на днях. Спокойной ночи.

Он ушел к себе в комнату, а Джалил муаллим, прежде чем пойти лечь спать,, еще долго сидел на темной веранде, вспоминая в подробностях свою поездку по газетным киоскам и весь разго­вор с Симургом, и от всего этого ощущал тоску в сердце и расте­рянность человека, заглянувшего в зеркало и неожиданно увидевшего вместо привычного своего изображения другое,  незна­комое, ничтожное лицо с жалким выражением в глазах, и вместе с тем знающего, что лицо это отныне его и никуда ему от него не деться.

Безработным пробыл Симург недолго. Неделю, а может быть, чуть больше. Уходя из дому рано, возвращался поздно, охотно объяснял за ужином, что ищет место по своему вкусу, такое, что­бы и платили много, и чтобы работа была интересная и, самое главное, чтобы не отнимала много времени у человека, который собирается на будущий год поступить в вечерний или заочный институт. Говорил, что совсем было нашел место, где и зарплата такая, что весь месяц стараться будешь — до конца не потратишь, и премию в конце года в конверте на стол кладут, и машину на дом за каждым сотрудником по утрам присылают, и совсем было согласился на долгие уговоры самого главного руко­водителя этого прекрасного места, но отказался, когда узнал об одном условии. В этом месте Симург замолчал, и сделал вид, что надолго занялся едой, а дождавшись непременно следующего за паузой вопроса с напряженным вниманием слушающей наивной Лейлы ханум, что это за такое жуткое условие, из-за которого он отказался, объяснил, что он ни за что не согласится работать в белых перчатках и в черном галстуке, а это условие там непре­менное и обойти его никак нельзя. Лейла ханум уговаривала его подумать и из-за такого пустяка не лишать себя прекрасной ра­боты, но Симург был неумолим: надо быть дальновидным, объяс­нял он Лейле ханум: сегодня ты согласишься надевать на работу белые перчатки, а завтра тебя заставят пить пиво с копченым кутумом, даже если тебе не очень хочется. Лейла ханум возму­щенно всплескивала руками и говорила, что никогда не подозре­вала, что Симург такой привередливый и принципиальный. Джалил муаллим слушал эти разговоры, изредка улыбаясь, но вопро­сов насчет трудоустройства брата не задавал.

А в один из вечеров Симург пришел довольный и сказал, что наконец нашел подходящую работу и что насчет галстука и бе­лых перчаток никто там даже не заикнулся.

— И машина будет по утрам приезжать за тобой? — спросила Лейла ханум, придающая большое значение, как почти все женщины, внешним признакам благополучия и преус­пеяния.

— Насчет машины я спросить забыл, — с сожалением сказал Симург, — но вот зато катер будет точно, а иногда и вертолет. Ты, Лейла ханум, летала когда-нибудь на вертолете?

Джалил муаллим понял, что это не шутки.

— Куда ты поступил?

— Случайно получилось, но, по-моему, мне повезло, — нере­шительно сказал Симург, чувствовалось, что он очень хочет уро­дить брату. — Встретил я Заура Нагиева, давно его не видел, первый раз после окончания школы встретил. Ты помнишь, Ага-дадаш, он иногда захаживал к нам?

— Это не его отец в главмилиции работал, который с женой развелся?

— Вот-вот... Он сейчас в нефтяном институте заочно учится. Деловой парень, не трепач. Он, как окончил школу, пошел рабо­тать. Сейчас он буровой мастер, а как институт окончит, сразу его начальником участка назначат, твердо обещали. Он по мор­скому бурению. Десять дней в море — зато два дня дома.

— Понятно. На Нефтяных Камнях работает?

— Вроде, но не совсем, — сказал Симург, — они новые основания осваивают. Он мне все подробно объяснил, как новый стальной остров построят в море, они его сразу начинают осваивать...

—  Все ясно, — сказал Джалил муаллим. — Ничего хорошего. — Опасная это работа. День и ночь в открытом море. Не пой­му только, что ты там будешь делать, ты же не нефтяник?

Я тебе все объясню, — торопливо перебил его Симург. — Во-первых, ничего опасного, Заур мне все объяснил: единствен­ная неприятность, говорит, это когда неожиданно норд задует, тогда приходится еще несколько дней сверх работы посидеть в море, но за это потом столько же дней отгула полагается; во-вторых, им дизелист нужен, а я дизель как свои пять пальцев знаю; и зарплату там почти двойную платят по сравнению с городом; и еще премия полагается за выполнение плана, а план они ежемесячно перекрывают, это не считая ежегодной надбавки за стаж. И еще самое главное, — сказал Симург, — это инсти­тут, морских нефтяников в первую очередь принимают, какие отметки — неважно, только бы сдал, хоть на все тройки. И пу­тевки на любой курорт дают. Куда хочешь — туда дают.

— Дело твое, — сказал Джалил муаллим. — Раз поступил, то и толковать уже не о чем. Но мне бы не хотелось, чтобы мой родной брат мок круглые сутки в море, как будто в целом горо­де ему места не нашлось... Люди в Баку из деревни приезжают, устраиваются, куда ни пойдешь, везде бывшие крестьяне рабо­тают, академиками становятся, а ты... — Джалил муаллим махнул рукой.

— Все будет хорошо, Джалил, — сказал Симург. — Я се­годня там побывал, эта работа по мне. Самостоятельная рабо­та — и заработать можно хорошо, и перспективы есть.

— А в медицинский ты поступать не думаешь? — безучаст­ным голосом спросил Джалил муаллим.

— Куда мне. Я только раз в госпитале побывал, — сказал Симург, — когда с рукой случилось, так меня от одного запаха лекарств чуть не стошнило. Это не для меня.

— А ты не писал нам, что был в госпитале, — сказала Лейла ханум.

— Ничего серьезного и не было. Руку я вывихнул, вправили и через пять дней выписали. Таких страхов я там насмотрелся. Нет, это дело не для меня.

— Значит, ты твердо решил?

— Да, — сказал Симург.

— Ладно, — сказал Джалил муаллим. — Что я могу сказать? С богом. Мне только одного хочется: чтобы все у тебя шло хо­рошо.

— Я это знаю, ага-дадаш.

Загорел Симург на новой работе так, что и узнать его нельзя было. Пахло от него в первые несколько дней после каждой вах­ты нефтью и морем, рассказывал он о своей работе с увлечени­ем, и узнавали домашние и соседи из этих рассказов много ново­го и интересного, и это было удивительно, что под самым боком, на этих самых Нефтяных Камнях, о которых столько пишут в любой газете и по телевидению показывают, происходят события, о которых никто и представления не имел до тех пор, пока Симург не стал там работать. Все просто несказанно удивились, когда узнали, что на этих самых искусственных островах и вообще на всей территории Нефтяных Камней действует в полную силу «сухой закон» и ни один человек, начиная с самого большого начальника и кончая приехавшим на один день журналистом, не смеет нарушить его. Удивились и тому, что обыкновенные теле­визоры, привезенные на Нефтяные Камни, принимают не только программы Баку и Москвы, но ни с того ни с сего начинают ловить на других каналах Астрахань и Красноводск, Пяти­горск и всякие неизвестные заграничные станции почти без помех.

По всему было видно, что своей работой Симург был дово­лен и уходить не собирался. В рассказах Симург каждый раз, и Джалил муаллим знал, что это он делает ради него, подробно описывал строгие правила техники безопасности и перечислял, какие самые современные вертолеты и катера переданы в рас­поряжение специальной службы безопасности.

— Ты, пожалуйста, ни о чем не беспокойся, — сказал Си­мург. — Ничего со мной там не случится. Хорошее это дело... По-моему, ты чем-то недоволен? Ради бога, скажи, я немедлен­но все сделаю, как ты хочешь.

— Я доволен, — сказал Джалил муаллим. — Мне же очень мало что надо. Лишь бы вы все были здоровы. – В последнее время он все больше ощущал какое-то непривычное для него безразличие. И на работу ходил без всякого удовольствия. Это, конечно, ни в коей мере не означает, что начал относиться Джалил муаллим к своим служебным обязанностям без прежнего рвения или небрежно, нет, но потеряла для него служба притягательный интерес во всех делах, прежде украшающих ее. Благодаря таким делам человек, умудренный опытом, имел возмож­ность проявить свои способности не только в почтовой профес­сии, деле по справедливости трудном, но для Джалил муаллима давно уже не представляющем никакой сложности, а в более тонкого свойства взаимоотношениях с подчиненными — до сих пор откровенными с ним, использующими в свое благо его наказы и советы в области служебной и личной жизни. Теперь, вызвав сотрудника, совершившего какой-нибудь проступок, связанный с доставкой телеграммы или другой корреспонденции несвоевре­менно или не по тому адресу, он коротко выговаривал ему и от­пускал, не задерживая на долгий разговор с воспитательной целью, не приводил ему примеров, из которых явствовало, что может сыграть роковую роль в жизни человека проступок, на первый взгляд не представляющий особого значения, и не рас­сказывал поучительных историй из жизни своей и людей, хоро­шо ему знакомых и уважаемых.

Не готовил теперь дома речи накануне общего собрания кол­лектива; выступая, говорил на удивление всем недлинно и только о вещах, имеющих самое непосредственное отношение к собранию.

Изменился и в других мелочах, например, прошел, брезгливо морщась, мимо невоспитанного юнца, нагло курившего в поме­щении почтового отделения. В прежние времена подвел бы его Джалил муаллим к табличке «У нас не курят» и при всеобщем внимании сбил бы с юнца спесь несколькими значительными сло­вами, после которых человек впечатлительный и с сохранившейся совестью перестал бы на всю жизнь курить не только на почте или, скажем, в магазине, а даже, извините, в общественном муж­ском туалете, куда иногда тоже заходят по нужде люди с астмой и другими сердечно-сосудистыми заболеваниями. И с Мамедом изменились у него отношения. Если прежде подолгу разговари­вал с ним Джалил муаллим и беседа доставляла им, давним соратникам, удовольствие, то теперь разговаривал Джалил муаллим с ним только по делу и избегал его во все остальное время, хоть и был Мамед всегда — и в плохой день, и в добрый — хорошим товарищем, а можно даже сказать, другом.

И чего никогда с ним раньше не бывало, теперь, находясь на службе, почти все время он с нетерпением ожидал окончания рабо­чего дня и с наслаждением думал о вечере в своем доме или в саду.

По дороге раскланивался  со знакомыми,  обменивался  новостями и мнениями, и, как всегда, подходя к дому, непременно встречал кого-нибудь из семейки Манафа: или самого Манафа, или жену его, как обезьяна, беспрерывно лузгающую семечки, или дочь. Правда, в последнее время Дильбер попадалась ему на пути редко, здоровалась с ним серьезно, без прежней улыбки, радостной и бесстыдной, и одевалась она теперь вполне пристой­но, в скромное платье, в меру короткое, обнажающее стройные ноги до вполне допустимого уровня. Все эти перемены объяснял Джалил муаллпм благотворным влиянием на нее работы в кол­лективе и испытывал удовлетворение от того, что семена, посе­янные им в тот день, когда устроил он девчонку в аптеку, кажет­ся, приносят добрые плоды.

Работал каждый день в саду, возился с пчелами, наблюдая с удовольствием за их образом жизни, поливал и вскапывал землю, обрезал лозы и лишние побеги плодовых деревьев и дру­гих, посаженных в декоративных целях для создания пейзажа, веселящего взгляд и душу.

С братом, в те дни, когда он жил на берегу, встречался ежедневно за завтраком и обедом. По всему было видно, дела у Симурга шли хоро­шо.                                        

Несколько раз спрашивал Симург брата, нужны ли ему деньги, и настойчиво предлагал, но Джалил муаллим каждый раз отвечал, как оно и было на самом деле, что денег ему не нужно, хватает своих с избытком.

Приходили к Симургу часто по вечерам гости, все больше товарищи его возраста, каждый раз приглашал Симург и Джалил муаллима, он, посидев для приличия полчаса, уходил, не желая стеснять их. Часто доносился на веранду смех, поражала Джалил муаллима их способность смеяться по любому поводу, совсем, по его мнению, не смешному. Пытался он было объяс­нить это их молодостью, но, вспомнив, что в возрасте Симурга и его товарищей он был не таким, а вдумчивым и сдержанным и никогда в компаниях так легкомысленно себя не вел, пришел к неизбежному выводу, что есть в их воспитании пробелы, к, со­жалению, уже невосполнимые.

Раздражало Джалил муаллима и то, что приходили к Симургу знакомые и незнакомые ему в самое неурочное время — утром, ве­чером, а нередко и ночью. Видно, привыкли к такому ненорми­рованному режиму на своем острове. Словом, превратился дом в проходной двор.

Долго крепился Джалил муаллим, но потом все же позволил себе в разговоре вскользь намекнуть на это Симургу.

Симург сказал, что его самого давно беспокоит мысль, что частые хождения к нему могут потревожить покой брата и его семьи, и попросил разрешения у Джалил муаллима открыть для визитов к нему ворота черного хода, заколоченные за ненадоб­ностью в незапамятные времена еще покойным их отцом и расположенные в противоположном конце двора, в той же стороне, куда выходила дверь комнаты Симурга.

Джалил муаллим согласился, удивившись, как это такая про­стая мысль не пришла ему в голову, и добавил, что надо ту часть двора, пустынную и неблагоустроенную, служившую все эти годы свалкой для всяких ненужных вещей, привести в более или менее пристойный вид. Симург согласился и сказал, что весь этот участок он приберет и полностью озеленит.

Джалил муаллим это намерение одобрил, но, улыбнувшись энтузиазму брата, попросил Симурга не увлекаться, так как посадка деревьев требует массы времени, труда и внимания. На­помнил, сколько лет понадобилось ему для того, чтобы довести сад до почти нормального уровня, и это при его умении и зна­ниях в области садоводства.

Симург засмеялся и сказал, что постарается справиться с благоустройством двора сам, не утруждая Джалил муаллима, у которого забот хватает и без этого.

На следующий день привел Симург двоих рабочих, которые, раскрыв ворота черного хода и убрав от хлама двор, накопали в местах, указанных Симургом, в течение трех дней множество ям. Потом въехали во двор один за другим два самосвала с ку­зовами, нагруженными до краев навозом.

Симург сказал Джалил муаллиму, что навоз куплен на мясокомбинате, где охотно продают его по пять рублей за машину.

И не успел изумленный Джалил муаллим оглянуться, как буквально за несколько дней оказалась другая половина двора засаженной разными деревьями, и не какими-нибудь чахлыми саженцами, а здоровенными стволами с аккуратно обрезанной кроной. Деревья отобрал Симургу по твердой государственной цене знакомый агроном из треста зеленого хозяйства.

Посадил Симург плодовые деревья, и в основном такие же, что росли на участке Джалил муаллима, — черный и белый тут, черешню, абрикос и гранат, появилась теперь во дворе и новая сельскохозяйственная культура — грецкий орех. Почти все до одного деревья принялись и дали зеленые побеги в ту же весну.

Полюбоваться садом Симурга приходили знакомые даже с соседних улиц. Восхищались, спрашивали у Симурга, как это ему удалось в такой короткий срок без всякой возни сотворить во дворе такое чудо зеленое, записывали номера телефонов мясо­комбината и треста зеленого хозяйства и, что просто приводило Джалил муаллима в состояние недоумения, спрашивали у Си­мурга советов, какие деревья лучше всего посадить им в усло­виях их дворового микроклимата.

Проходя через его сад, вежливые соседи непременно поздрав­ляли и Джалил муаллима, но советов его в области садоводства не спрашивали.

Одним словом, стал Симург непререкаемым авторитетом для соседей в сложных вопросах агрономии и почвоведения. Теперь приходили к Симургу друзья, а часто и соседи, через новые ворота.

В тот день Джалил муаллим вернулся домой в обычное время. Жена накрывала уже на стол на веранде, дети тоже были дома.

Джалил муаллим переоделся в домашнее, умылся и в ожи­дании обеда спустился во двор. Потом вспомнил, что принес Симургу письмо с почты, и решил занести ему в комнату, заод­но напомнить, что наступило время обеда. Письма Симургу после армии приходили часто, из разных городов. Джалил муаллим, который, кроме официальных писем и открыток с поздравлениями, ничего не получал, с интересом слушал, когда Симург читал ему вслух. Писали в основном армейские товари­щи о своем житье-бытье на гражданском поприще.

Джалил муаллим взял письмо и пошел к Симургу. Уже под­ходя к его комнате, еще на веранде услышал смех, от которого кровь прилила к его голове; доносился смех этот из комнаты Симурга. Понял сразу он, чей это смех, и возмутился всей ду­шой. Джалил муаллим зашел не постучавшись, по­тому что дверь в комнату была приотворена и оттуда доносился голос брата, что-то весело рассказывающего. Он вошел в ком­нату и остановился на пороге, а остановился по той причине, что не знал, что ему делать дальше — то ли, поздоровавшись, пройти в комнату, то ли молча повернуться и уйти. А Дильбер сидела на кровати, ела виноград и одновременно улыбалась Симургу, сидящему близехонько у ног ее, на низенькой скамеечке.

Дильбер, увидев Джалил муаллима, улыбаться перестала, и взгляд у нее стал испуганным, а Симург поднялся навстречу брату и, поздоровавшись, попросил его присесть. Джалил муаллим тоже поздоровался с Симургом, передал письмо, сказал, что обед стынет, и ушел. Ушел с обидой и возмущением, в висках у него закололо и в голове зашумело.

За обедом Джалил муаллим с Симургом почти не разгова­ривал, односложно отвечая ему, когда тот к нему обращался. А Симург вел себя как ни в чем не бывало, шутил, и чувст­вовалось, что ни в чем виноватым он себя не считает. Так и пообедали.

Утром уходя на работу, Джалил муаллим велел жене пойти к Симургу и сказать от его имени, чтобы ноги Дильбер больше в этом доме не было и что он, Джалил муаллим, очень огорчен поведением Симурга, который счел возможным привести в дом, где, кроме него, живет семья старшего брата, девицу такого пошиба, как Дильбер. Велел также Джалил муаллим Лейле ханум рассказать Симургу, что представляет собой семейка их соседа Манафа, и о том, как были изгнаны из этого дома Диль­бер и ее мать.

Вечером Лейла ханум сообщила Джалил муаллиму, что Си­мург сперва ей ничего не ответил, только вздохнул, а когда она стала настойчиво спрашивать, что передать Джалил муаллиму, сказал ей Симург, что Дильбер к нему больше ходить не будет, пока не разрешит это Джалил муаллим. Еще сказал Симург, что он, поговорив с братом, надеется получить разрешение, по­тому что Дильбер – девушка хорошая, неглупая, и он не по­нимает, что против нее может иметь Джалил муаллим. Ведь никто за своих родителей не отвечает, особенно в таком почти несовершеннолетнем возрасте, как у Дильбер.

Джалил муаллим очень расстроился и стал обдумывать, ка­кими доводами он должен убедить Симурга, что Дильбер не тот человек, с которым можно общаться. Доводов было много, и Джалил муаллим отобрал из них несколько самых веских.

Но Симург к брату с этим разговором не пришел. И Диль­бер больше в их дом не приходила.

Джалил муаллим, думающий обо всем этом беспрерывно, с облегчением решил, что Симург разобрался, что к чему, и вредное и компрометирующее знакомство с Дильбер прервал. Так он думал до тех пор, пока не встретил их, возвращаясь с работы. Стояли они на углу и не разговаривали, а просто молча стояли и смотрели друг на друга. И по всему было видно, что стоять так и смотреть друг на друга им очень приятно, если не сказать большего.

Джалил муаллим перешел на противоположный тротуар, и многие из тех, кто был в это время на улице, обратили внимание на то, что Джалил муаллим даже не посмотрел в сторону Си­мурга с Дильбер.

А через несколько дней Симург сказал Джалил муаллиму, что хочет с ним поговорить об одном серьезном деле. Джалил муаллим прошел с братом в свою комнату, чтобы никто не поме­шал им, и приготовился слушать. Сказал ему Симург, что любит он Дильбер любовью окончательной, и она его тоже, и что хочет он по этой причине жениться на ней в самое ближайшее время.

Просил Симург, чтобы Джалил муаллим, как и подобает старшему в семье, принял в этом деле самое что ни есть активное участие и пошел бы к отцу ее, Манафу, просить руки дочери для своего младшего брата. Слушал Джалил муаллим брата и понимал, что не шутит он, и не хотел в это верить.

Встал Джалил муаллим из-за стола и молча прошелся по комнате, стараясь удержать себя от слов запальчивых и обидных. Но больно было ему от того, что услышал, и страшно, потому что почувствовал он, что не удержать ему брата от шага позорного и, можно сказать, гибельного. Даже горло ему пере­хватило. А когда отпустило, мог говорить он только шепотом.

— Ты же брат мне, — сказал он. — Как же ты можешь думать о женитьбе на такой, как Дильбер? С какой кровью ты хочешь нашу кровь смешать? У тебя же дети будут. Ты об этом подумал, прежде чем прийти ко мне с этим разговором? Поду­мал или нет?

— Я тебя прошу, — сказал Симург. — Я тебя прошу, Джалил, не нервничай. Пойми, я ее люблю. Ты мне поверь, она не­плохая девушка.

— Не заставляй меня говорить слова, которые я не должен тебе говорить, — сказал Джалил. — Нельзя на такой жениться, ты мальчишка еще, ты жизни не знаешь. Забудь ее, если только ты настоящий мужчина. О чести своей подумай!

— Я люблю ее, — сказал Симург.

— А ты знаешь, что мать ее шлюхой была известной и се­стра старшая тоже, или не знаешь? Может быть, ты думаешь, что она лучше их окажется? Нет, так не бывает. Один ее вид чего стоит. Птицу по полету видать.

Побелел Симург от слов этих, зубы стиснул.

— Не говори так, Джалил, — сказал он. — Ну я тебя очень прошу не говорить так. Ведь я ее люблю, я женюсь на ней.

— Тогда забудь, что у тебя есть брат, — сказал Джалил муаллим. — Навсегда забудь. Все я тебе прощал, а вот этого не сумею!

Свадьбы не было. Да и какая может быть свадьба, если гла­ва семьи, старший брат, в лицо невесты посмотреть отказался, с родителями ее поздороваться.

Уговаривали Джалил муаллима самые близкие друзья и родственники, но остался он непреклонным. Передал только че­рез жену свою, чтобы взял Симург что захочет из мебели, остав­шейся от отца, и чтобы присоединил к своей комнате еще одну. Симург отказался наотрез и от мебели, и от комнаты, сказал, что пока ему ничего не нужно, а когда понадобится, что-нибудь сам придумает. Ссору с братом переживал несказанно и прихо­дил к Джалил муаллиму два раза – первый раз с женой Дильбер, а второй раз один. Оба раза Джалил муаллим с ним гово­рить отказался и через жену свою Лейлу ханум, здесь же при­сутствующую, сказал брату, чтобы тот больше на эту половину не приходил и вообще забыл, что был когда-то у него брат по имени Джалил.

Постоял Симург у порога, понял, зная своего брата, что ре­шение это окончательное, и ушел. И лицо у него было несчаст­ное. Впрочем, Джалил муаллим лица его не видел, потому что в сторону брата не посмотрел, как будто его и в комнате не было, и разговаривал он с ним, как это уже было сказано, через Лейлу ханум, которая всю эту историю очень переживала и не­сколько раз плакала — и во время разговора братьев, и потом, в одиночестве.

Сильно ошибся бы человек, который, приглядевшись к спо­койному внешнему виду Джалил муаллима, решил бы, что он не потрясен до самой глубины души ссорой с единственным братом своим. Значит, этот немудрый человек ничего не знает о людях, свое горе напоказ не выставляющих, а несущих его в себе, как и подобает уважающему себя мужчине. Когда приходили к Джалил муаллиму родственники и друзья, чьим мнением он всегда дорожил, с соболезнованиями и осуждением действий Симурга, избравшего в спутницы жизни совместной особу не­достойную, сорвавшего из чужого сада цветок неказистый, даже тогда Джалил муаллим своего отношения к брату вслух не высказывал, а, выслушав их до конца, переводил разговор на другую тему — политику или текущих событий, имеющих место в стране или на улице. Иногда, словно очнувшись, спрашивал у себя Джалил муаллим, как же он может жить без брата Симурга, не видеть его у себя за столом, не слышать голоса его и смеха. Но отгонял он от себя немедленно эти думы, потому что обидел его брат страшной обидой.

Стал Джалил муаллим, сам не замечая этого, превращаться в человека угрюмого и нелюдимого. Но происходило все это не­заметно, приблизительно так же, как незаметно для себя и окружающих покрывается лицо человека со временем морщина­ми, исчезает в глазах блеск, а в бороде в результате этой не­доброй алхимии появляются нити серебряные, до смерти цвета своего уже не меняющие.

А на другой половине двора жизнь шла своим чередом. К брату часто приходили гости, и тогда до Джалил муаллима до­носился дым и запах шашлыка. Первое время брат, как и поло­жено, присылал Джалил муаллиму через нейтрального челове­ка — двоюродного брата Дильбер — несколько шампуров, но каждый раз Джалил муаллим отсылал шашлык обратно.

После ужина семья Симурга давала концерт — сам он еще с детства прекрасно умел играть на таре, на бубне ему подыгрывал племянник Дильбер, сын ее старшей сестры, днюющий и но­чующий у Симурга со дня его женитьбы.

Дильбер пела, сама аккомпанируя себе на пианино. Темно-бордовое немецкое пианино Симург купил недавно, и доставка его из магазина в дом в субботу вызвала у соседей оживленные толки. Дильбер пела приятным голосом, гости кричали «машаллах» и дружно подпевали в нужных местах «мулейли» и «берибах». Впрочем, ни один концерт ни разу не закончился позже полуночи — видно, Симург тщательно следил за тем, чтобы не доставить беспокойства брату. В эти дни в доме у Джалил муаллима говорили все шепотом, а сам он угрюмо сидел у окна, выхо­дящего на улицу; очень ему было обидно, что в отцовском доме собираются столь недостойные люди, как родственники и прия­тели жены брата — лачарки! Летом концерты устраивались почти каждый вечер, и даже тогда, когда не было гостей — видимо, для собственного удовольствия.

Постепенно Джалил муаллим привык к ним и обращал вни­мание на музыку не больше, чем на рокот котлов.

Еще удивило и чрезвычайно огорчило его, что все, кто рань­ше осуждал Симурга, со временем вроде бы совершенно забыли об этом и теперь дружили с Симургом семьями и приходили к нему часто в гости. Вот это окончательно сбивало с толку.

Джалил муаллим был уверен, что ему не показалось, когда увидел на половине брата прокурора Гасанова с женой. Знал он, что и жена его, и собственные дети в отсутствие его ходят к брату и, по всей вероятности, общаются не только с ним, а и с Дильбер. И это тоже огорчало его и причиняло душевные стра­дания.

Иногда с другой стороны двора доносились крики, явление в этом доме неслыханное со дня его постройки дедом Джалил муаллима в 1891 году. Это брат ссорился со своей женой.

Однажды поздней летней ночью, разбуженный очередной их ссорой, Джалил муаллим плюнул и ушел с помоста домой. Тихо, стараясь не разбудить жену, лег рядом с нею на свою кровать, стремясь поскорее впасть в сонное забытье...

Дильбер он увидел издали на углу. Она шла ему навстречу в ярком солнечном свете, насквозь пронизавшем тонкую ткань ее платья, словно обнаженная в теплом свете, улыбаясь ему при этом своей обычной улыбкой, манящей и ласковой. И он, как всегда, испытал радость оттого, что увидел ее. Она подошла к нему вплотную и положила ладони ему на грудь, и тепло от них проникло ему до сердца. «Я тебя жду очень давно, — сказала она, приблизив к нему лицо. — Куда ты меня сегодня пове­дешь?» Глаза у Дильбер светились радостью, а кожа лица, и губы, и зубы у нее были прохладные. Они шли по аллеям како­го-то парка со странными диковинными деревьями, и Джалил муаллим никак не мог вспомнить, что это за парк, хотя он точно знал, что бывал здесь когда-то. Ощущение силы переполняло его. Он ощущал силу во всем теле своем, и голову ему кружил и дурманил сладостный запах цветов. Он вдруг вспомнил, что это запах олеандров. Он сидел с Дильбер на скамье у самой чащи. Она, положив голову ему на грудь, говорила слова непо­нятные и волнующие, а он испытывал радость и счастье, до сих пор им не изведанное. Она помещалась у него в руках вся цели­ком, и ему передавался трепет ее тела. Слушал он, пьянея от счастья, ее горячий сбивчивый шепот, и была в словах Дильбер любовь к нему безмерная. Говорила она ему, что полюбила его с первого взгляда в тот день, когда встретила на углу. Говорила, что не расстанется с ним до самой смерти, называла единствен­ным, самым желанным и любимым. Джалил муаллим целовал ей глаза и губы, и не было счаст­ливее его на земле человека. Он вспоминал каждый миг со дня первой их встречи, и каждый миг был ему дороже всей осталь­ной прожитой жизни. Издали доносилась музыка, непонятная и грустная, Джалил муаллим никак не мог вспомнить, где он слы­шал эту музыку. И ложилась от нее на сердце тенью грусть мимолетная... А потом Джалил муаллим увидел, как по аллее прямо на них идет человек. Когда тот приблизился, узнал он своего соседа Керима и поздоровался с ним, но тот прошел, не замечая ни Дильбер, ни Джалил муаллима. И все проходящие — и Мамед, и прокурор Гасанов, и Манаф с женой, и многие-многие другие — не видели их скамьи. Все, кроме Мариам ханум; она остановилась ненадолго рядом и посмотрела на них обоих, и вдруг улыбнулась такой счастливой улыбкой, какой улыбалась в последний раз только при покойном муже своем Байрам-беке. Она пошла дальше, и лицо у нее при этом было доброе и спо­койное, и Джалил муаллим почувствовал, что рада мать, увидев их вместе. Потом он стал думать, что это за парк, в котором находится с Дильбер, и вдруг вспомнил... Было ему тогда десять лет, и пришел он сюда с товарищами после школы. Они, спря­тавшись в кустах, увидели на этой самой скамейке какого-то солдата, целовавшегося с девушкой. Он вспомнил, какое счастливое лицо было у солдата при этом и как они оба —солдат и его девушка — испуганно вскочи­ли с места и убежали, когда мальчишки заорали и заулюлюкали в кустах. Он обнял Дильбер, и она в томлении потянулась к нему. Он расстегнул ей платье и увидел ее грудь, упругую, с тонкой белой кожей, с розовыми упругими сосками. «Целуй меня скорее! Я знаю, сейчас все пропадет, — сдавленным голосом сказала Дильбер. — Почему ты не целуешь меня?» Он увидел глаза ее, светящиеся жарким ослепляющим светом, вдохнул в себя ее жаркое дыхание, и до него донеслись далеким эхом ее слова: «Не смей меня больше называть Рахшандой, слышишь, не смей! Меня зовут Дильбер!» — «Я не называл тебя Рахшандой, я знаю, что ты Дильбер», — удивленно, но ощущая в глубине души смятение, сказал Джалил муаллим и проснулся.

      …Он очнулся, и руки его продолжали судорожно сжимать ее плечи, и на губах его оставался вкус ее губ. Он лежал в предут­ренней прохладной темноте комнаты, в смятении вспоминая этот сон, снившийся ему каждую ночь на протяжении многих меся­цев. Через несколько мгновений он заснул снова, чтобы наутро начисто забыть все.

Какие-то неясные, туманные обрывки иногда по утрам бес­покоили его, мелькали в сознании, никак не соглашаясь соеди­ниться в целое, несмотря на все его усилия, столь же тщетные и невозможные, как нельзя восстановить по обрывку провода те­лефонный разговор двух влюбленных, даже если этот разговор пробегал по нему всего лишь одно мгновение назад...

 

Наконец, улучив удобный момент, Джалил муаллим попро­щался с Длинноухим Кямалом и со всеми знакомыми, побла­годарил чайханщика Азиза за прекрасный чай и вышел на улицу.

Дома он застал участкового врача из поликлиники, пришедшего по вызову Лейлы ханум. Последнее время у нее побали­вало в боку. К его приходу осмотр был закончен. Врач, неболь­шого роста седой человек, сложил в чемоданчик инструменты и, подойдя к столу, выписал несколько направлений на анализы и исследования. Он подробно объяснил, куда и когда надо пойти на процедуры, потом попрощался и совсем было собрался уйти, но Джалил муаллим задержал его и пригласил позавтракать. После долгого разговора с Длинноухим Кямалом нервная систе­ма Джалил муаллима нуждалась в общении с интеллигентным человеком.

Врач посмотрел на часы, подумал и сказал, что он уже зав­тракал, но вот стакан чая выпьет с удовольствием. Лейла ханум быстро накрыла на стол, принесла сыр, масло, мед.

За столом Джалил муаллим говорил о медицине, высказал свое мнение по наиболее важным и актуальным проблемам со­хранения здоровья человека, живущего в современных городских условиях. Врач слушал внимательно, прикладывая к уху сло­женную ковшиком ладонь: он был глуховат.

— Вот, например, доктор, я объясняю им, — Джалил муаллим кивнул на свою семью, — что утром человек должен есть умеренно. Хлеб, масло, сыр — самая здоровая пища, а они с трудом соглашаются. Я говорю, если хочешь долго жить и быть здоровым — ешь по утрам только так...

Доктор возразил на это, что утром, перед рабочим днем, не мешает плотно поесть, набраться, так сказать, необходимых калорий. Джалил муаллим с гостем спорить не стал.

— Может быть, — великодушно, не настаивая, сказал он. — Но у нас в семье еще во времена деда, я помню, за завтраком ели только так,   и   все   были очень здоровыми, нормальными людьми, никто никогда ничем серьезным не болел. И жили долго.

Врач попрощался, взял свой чемоданчик и пошел к выходу. Все встали и проводили его до дверей. В передней врач еще раз попросил заботливо Лейлу ханум не опаздывать с анализами, поблагодарил за чай, приподнял над головой шляпу и поцеловал ей руку.

Джалил муаллим посмотрел на это с отвращением и сразу же ушел в комнату. Когда врач обернулся, хозяина дома он не увидел. Он, наверное, удивился, но ничего не сказал. Только еле-еле заметно улыбнулся. А Джалил муаллим подумал после его ухода, что врач этот, с виду вполне приличный человек, по­жилой и благообразный, до сих пор не знает, как надо себя вести.

Джалил муаллим спустился во двор. Солнце стояло уже вы­соко, и его лучи ощутимо припекали голову. Он некоторое время понаблюдал за пчелами, которые развили дневную деятельность, беспрерывно транспортируя нектар от раскрывшихся цветов к ульям, но наблюдал рассеянно, не получая обычного удовлетворения. Он вскапывал теплую, еще влажную после утреннего по­лива землю грядок, стараясь найти в работе успокоение и раз­рядку. Обувь он снял и работал босиком. Он старался пред­ставить себе, как уходит в землю через кожу ступней напряже­ние, накопившееся в нем с утра, но сегодня почему-то вообра­зить это ему не удалось.

С половины брата доносились голоса. К нему пришли Манаф и его жена. Джалил муаллим чувствовал, как он ненавидит и Манафа с его дочерью и женой, и Симурга, и больше всего себя.

Он не знал, о чем они говорят, но его остро раздражали звуки их голосов, сам вид их, снующих по двору его отцовского дома.

Всего его трясло от безудержной ненависти и злости. Джалил муаллим яростно вскапывал землю, пот застилал ему глаза, и ему казалось, что мозг его плавится от злости и солнца. Он не знал, куда ему уйти от этого, и снова вспомнил услышанную ночью ссору на половине брата и почувствовал, как перехватило ему горло.

Если бы в этот момент кто-нибудь заговорил с ним, то ответа от него не сумел бы добиться, потому что Джалил муаллим не в состоянии был разомкнуть стиснутые челюсти. Он отбросил ло­пату и бесцельно заходил по саду, не в состоянии остановиться и постоять на одном месте. Он ничего не видел и не слышал, кроме шума котлов, и ему вдруг показалось, что клекот этот раздается у него в голове, целиком заполняя ее и почти ощутимо пробиваясь на волю, силой раздвигая во все стороны стенки черепа.

Ему очень хотелось закричать, крик рвался из глубины души, но застревал в перехваченном горле. Он остановился, на­толкнувшись на один из ульев, и в то же мгновение ему показа­лось, что душная волна изо всех сил упруго ударила его в лицо.

Вслед за этим пламенем обожгло ему кожу лица, шеи, плеч и груди, оставило вкус медного металла на языке и небе.

Он обеими руками стер с себя живой жужжащий слой пчел, который бросился всем роем на его тело, излучающее пульси­рующие жесткие волны ненависти и злобы, безотказно действую­щий слепой инстинкт самосохранения.

И тут он закричал первый раз в жизни. Страшен был этот крик, и слышно его было далеко за пределами двора.

Он стоял посреди своего двора и кричал брату все, что он о нем думает. О нем и его семье. Он прокричал все, что накопилось в его душе за долгое, бесконечно и мучительно тянущееся время, наступившее после того, как Симург вернулся домой из армии.

Джалил муаллим кричал, а его безмолвно, в изумлении слу­шали все — и жена его, и дети, и все на половине брата. И в глазах их и в сердцах были тоска и страх...

Все сказал Джалил муаллим в своем крике, все, что накипело у него на душе. Потом почувствовал себя плохо. Он прошел в дом, умылся холодной водой и прилег на кровать. Он трогал лицо и чувствовал кончиками пальцев, как оно отекает, потом он почувствовал, что ему не хватает воздуха. Джалил муаллим подошел к окну и отворил его. Возвращаясь к кровати, он загля­нул в зеркало и увидел, что лицо у него  покрылось неровными багровыми пятнами. Он снова лег, попросил жену, чтобы она принесла ему мокрое полотенце на лоб и прерывающимся го­лосом, но твердо приказал ей оставить его в покое и никакого врача к нему не вызывать. Потом все поплыло у него в глазах, и он зажмурился. Спустя какое-то время он увидел склонившегося над собой Симурга. Джалил муаллим, качаясь, поднялся с кро­вати и показал Симургу на дверь.

— Убирайся, — сиплым шепотом сказал он. — Немедленно убирайся! Я же запретил тебе приходить сюда!

— Хватит! Слушай, хватит наконец! — в отчаянии закричал Симург. — Ты же умираешь!

Джалил муаллим с любопытством посмотрел на брата и уви­дел, что он плачет. Потом задумался и неожиданно для себя сказал так, как будто говорит не он, а за него кто-то посторонний.

— Да. Я умираю, — он хотел сказать еще что-то, но вдруг увидел, что у Симурга седые виски, и это его очень удивило и огорчило.

Он стал думать, отчего это у Симурга могла бы поседеть голова, и не увидел, как брат побежал за врачом. Он не чувство­вал, как врач, тот самый, который ушел от них два часа назад, трясущимися руками за неимением специальной сыворотки от яда делал ему укол кофеина, и не чувствовал, как Симург, обли­ваясь слезами, старался влить ему в рот хотя бы один глоток кофе. Он ничего этого не чувствовал, потому что говорил брату о том, как он его любит, и попросил его подойти поближе, чтобы он мог его обнять.

— Он что-то хочет сказать, по-моему, — прошептал врач, изо всех сил массируя ему сердце.

У Джалил муаллима несколько раз еле заметно дрогнули губы. Ему было удивительно спокойно и хорошо так лежать в окружении всех своих родных, и он продолжал говорить. Он говорил, что ему очень жаль, что из-за каких-то нестоящих пустяков они столько времени не виделись, но, в общем, все это поправимо, лишь бы все были живы и здоровы и любили бы друг друга, как подобает родным людям. Он с изумлением спра­шивал у Симурга: во имя чего столько времени они безжалостно мучили друг друга?

Он ощущал в голове необыкновенную ясность, и все чувства его были чрезвычайно обострены, но он не услышал, что ему ответил брат, потому что все звуки перекрывал с каждым мгно­вением все усиливающийся громоподобный рокот котлов.